Главная страница arrow Святые новомученики arrow А.А.Мановцев. Пасха 1917 года в Царском Селе
Бутовский полигон
Святые новомученики
Собор Бутовских новомучеников
Акафист новомученикам Российским
ГУЛАГ
Судьба человека
Храм
Расписание богослужений
Мемориальный центр "Бутово"
Буклет
Архив документов
Списки пострадавших
Карта сайта

Собор Бутовских новомучеников

Храм Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове. Новый каменный храм.

Rambler's Top100

А.А.Мановцев. Пасха 1917 года в Царском Селе Печать E-mail
15.04.2012 г.
А.А.Мановцев Весна 1917 года - особое время в жизни нашей страны. Сбылась мечта: «Долой самодержавие!». Творческая и мыслящая Россия переживала эйфорию. В это время государь Николай и государыня Александра Федоровна были в Царском Селе с запрещением свободно видеться даже друг с другом. Но все же в Светлое Воскресенье государь записал в дневнике: «День стоял лучезарный, настоящий праздничный».

Мало кто испытывал тогда тревогу - как, например, художник Александр Бенуа, оставивший подробные дневники. Он, несомненный сторонник революции, уже 3 марта по старому стилю, на следующий день после отречения Государя, писал: «У меня противное чувство, что мы куда-то катимся с головокружительной быстротой. ...Происходит, шутка сказать, экзамен русскому народу!» Гораздо характернее было то, что выразила Зинаида Гиппиус в стихотворении «Юный март», написанном в то время и не раз той весной опубликованном. Приведем две строки из него - о красном флаге: «Цвети меж домами веселыми / Наш гордый, наш мартовский мак!» Нетрудно представить, как радовался революции Федор Шаляпин, если весной 1916 года он, со всею мощью своего дарования, спел «Марсельезу» на русско-французском банкете, в присутствии членов правительства и Государственной Думы. Теперь он пел и в театре, и на заводах, и в Бутырской тюрьме.

Пасхальная открытка 1917 года Временами беспечная радость свободы соединялась с пасхальной радостью. Это нашло свое отражение в пасхальных открытках, выпущенных в марте 1917 года. К примеру: солдат и рабочий жмут руки друг другу над большим пасхальным яйцом, при этом в лучах встающего солнца написано мелким шрифтом: «Христос воскресе», а на красном яйце покрупнее: «Да здравствует республика!» Так красный цвет революции воспринимался как цвет пасхальный. Для нас это дико, но ведь все еще было впереди...

Светлый Праздник пришелся в тот год на 2 апреля по старому стилю. В первый день Пасхи (по датировке поэта) Марина Цветаева написала стихотворение «Царю - на Пасху», в котором открытые царские врата она прямо соединяет с обретенной свободой и чуть ли не ехидно бросает: «Христос воскресе, / Вчерашний царь!» Произнеся суровое: «Ваши судьи - / Гроза и вал! / Царь! Не люди - / Вас Бог взыскал», поэт примирительно пишет: «Но нынче Пасха / По всей стране, / Спокойно спите / В своем Селе, / Не видьте красных / Знамен во сне». В зрелом возрасте (весной 1917 года ей было неполных 25 лет) Марина Ивановна придет к совершенно иным воззрениям, а сейчас, как бы спохватившись, «на третий день Пасхи» - как она, опять же, сама датировала - выдохнет знаменитое «За Отрока, за Голубя, за Сына», где пророчески вспомнит убиенного царевича Димитрия.

Цветаева, однако, была исключением. О царской семье не думали. «Полковника Романова» с женой и детьми все оставили: из родственников почти никто не писал им (впрочем, общение с матерью было прямо запрещено государю), отдельные случаи верности и преданности, порою столь трогательные, стали впоследствии заметны как раз потому, что были редки. Но ни государь, ни государыня никого не осуждали и лишь переживали за тех, кто терпел из-за них неприятности.

Жизнь царственных узников в родном дворце назвать спокойной нельзя было. Солдаты охраны, хоть и не все, зачастую вели себя крайне неуважительно, а иногда и просто грубо и скверно, вплоть до непристойностей. Керенский приехал на двенадцатый день по возвращении арестованного в Могилеве царя и насильно разлучил государыню с верными подругами: А.А. Вырубовой и Ю.А.Ден. Спустя пять дней приехал снова и заявил, что принужден разлучить государя с государыней: теперь видеться они могут лишь за столом и при условии, что разговаривать будут только по-русски и не касаясь прошлого. Это было в Страстной Понедельник. На Страстной Четверг революционные активисты Царского Села устроили похороны «жертв революции» в подражание Петрограду, где такое же массовое, вошедшее в историю мероприятие прошло за неделю до того. «Жертвы революции» вовсе не являлись «защитниками свободы», это было несколько погибших во время февральских беспорядков в Царском Селе, в частности - при разгроме винных лавок. Хоронили их, с очевидной издевкой и вызовом, прямо напротив круглого зала Александровского дворца, с речами и бесконечными маршем Шопена и «Марсельезой». Вдруг налетевший шквал непогоды - в ответ на молитвы узников, как им верилось, - разогнал нечестивое сборище.

Протоиерей Афанасий Беляев Зная, что похороны будут устроены возле дворца в Великий четверг, семья решила исповедоваться в Великую пятницу, с тем, чтоб причаститься в Великую субботу.

Исповедовал и совершал богослужения протоиерей Афанасий Беляев, бывший в то время настоятелем Федоровского собора в Царском Селе. Ни собор, ни дорогую августейшим сестрам милосердия Знаменскую церковь царской семье посещать не разрешалось. Богослужения совершались в домовой церкви Александровского дворца, оборудованной в одном из залов, где просто был поставлен походный иконостас 1812 года, и по сей день хранящийся в Эрмитаже. Приглашенный на Великие дни во дворец, священник и сам оказался в заточении и после Пасхи принужден был настойчиво напоминать о себе, чтобы вернуться к своим основным обязанностям. Дневники отца Афанасия, относящиеся ко времени его пребывания в Александровском дворце, опубликованы в журнале «Исторический архив» (1993, №1). Подробные выдержки из этого бесценного документа приведены и в первом томе двухтомного издания «Дневников Николая II и императрицы Александры Федоровны 1917-1918» (М., «Вагриус», 2008 г.).

«В 2 часа, - пишет отец Афанасий о Великой пятнице, - началась вечерня и вынос плащаницы на средину храма. Место для плащаницы убрали коврами, принесли целые кусты белой и красной сирени, множество роз и сделали чудную изящную куртину из живых цветов. ...Их Величества, две княжны (Татьяна и Анастасия - А.М.) и свита явились в глубоком трауре - все в черных платьях. Вечерня прошла чинно и довольно торжественно». Отец Афанасий сказал слово на вынос плащаницы, в котором особое внимание уделил состоянию богооставленности Спасителя на Кресте: «Ужасное состояние... Чувствовать, видеть Себя в невыносимую минуту скорби оставленным от Бога. ...Любовь Божественная все это сделала для того, чтобы всех страждущих, гонимых... привлечь к себе. О, Господи, Спаситель мой! Какое утешение вливаешь Ты в пораженное сердце мое... Я чувствую глубоко, что при всех скорбях своих я не один. Ты, Господи, со мною». Многие плакали. Государь после исповеди сказал священнику, что это слово произвело на него глубокое впечатление. Вечером батюшку привели в детские комнаты для исповеди больных. Он записал: «Какие удивительные по-христиански убранные комнаты. У каждой княжны в углу комнаты устроен настоящий иконостас, наполненный множеством икон разных размеров с изображениями особенно чтимых святых угодников. ...Для выслушивания молитв перед исповедью все четверо детей были в одной комнате, где лежала на кровати больная Ольга Николаевна. Алексей Николаевич сидел в креслах, одетый в голубой халатик, обшитый по краям узорчатою тесьмою. Мария Николаевна полулежала в большом кресле, которое было устроено на колесах, и Анастасия Николаевна легко их передвигала. ...Как шла исповедь - говорить не буду. Впечатление получилось такое: дай, Господи, чтоб и все дети нравственно были так высоки, как дети бывшего царя».

Домовая церковь Александровского дворца Приближенные исповедовались также в Великую пятницу. Первой выпало идти на исповедь фрейлине государыни, баронессе С.Буксгевден. К ее удивлению, за ней в часовню последовал и солдат охраны. Ей пришло в голову, что он хочет прослушать исповедь царской четы, а начать решил с нее. Вежливые просьбы удалиться на солдата не действовали. Баронесса потребовала позвать офицера охраны. Громко ругаясь, солдат сходил за офицером, который решил вопрос в пользу фрейлины. Этот случай вполне характерен для той атмосферы, в которой жили тогда царственные узники. Впрочем, рассказывая о шествии по дворцу во время погребении Плащаницы, София Буксгевден пишет: «Солдаты, дежурившие в этот день во дворце, были настроены не слишком воинственно. Некоторые из них стояли в пустых залах, наблюдая за процессией в полном молчании - без каких-либо комментариев или насмешек».

Царская чета и Татьяна Николаевна исповедовались уже после погребения Плащаницы в молельне, примыкавшей к спальне Их Величеств. Отец Афанасий пишет: «Комната-молельня очень маленькая и сверху донизу увешана и уставлена иконами, перед иконами горят лампады. В углу, в углублении, стоит особенный иконостас с точеными колонками и местами для известных икон, перед ним поставлен складной аналой, на котором положено и старинное напрестольное Евангелие и крест, и много богослужебных книг. Принесенные мною крест и Евангелие я не знал, куда положить, и положил тут же на лежащие книги. После прочтения молитв государь с супругою ушли, осталась и исповедовалась Татьяна Николаевна. За нею пришла государыня взволнованная, видимо, усердно молившаяся и решившаяся по православному чину, с полным сознанием величия таинства, исповедать перед Св. Крестом и Евангелием болезни сердца своего. За нею приступил к исповеди и государь. Исповедь всех троих шла час двадцать минут».

Отец Афанасий был тронут до глубины души тем, что «удостоился, по милости Божией, стать посредником между Царем Небесным и земным». Он пишет о государе: «...И вот ныне, смиренный раб Божий Николай, как кроткий агнец, доброжелательный ко всем врагам своим, не помнящий обид, молящийся усердно о благоденствии России, верующий глубоко в ее славное будущее, коленопреклоненно, взирая на Крест и Евангелие, в присутствии моего недостоинства, высказывает Небесному Отцу сокровенные тайны своей многострадальной жизни...» Примечательно, что, желая преподать отверженному царю слово утешения и успокоения, отец Афанасий с сокрушением заговорил о... конституции! Мол, надо было дать ее своевременно и тем «исполнить желание народа». Мы можем представить, таким образом, как сильно мечта о новом укладе жизни проникла тогда в сердца соотечественников. Потом был и общий разговор священника с царской четой. Он был родственником духовника царской семьи, отца Александра Васильева, тяжело заболевшего в те дни, и супруги расспрашивали о нем, просили передать ему привет. Государь сказал: «Мы все его так горячо полюбили». Беседовали также и о семейной жизни. Здесь нужно заметить, что на Пасху было сделано послабление, и государю разрешили быть вместе с супругой.

Походный иконостас 1812 года

В Великую субботу вся семья причастилась. Первым к Чаше подошел государь. Давая ему Святые Дары, отец Афанасий громко и внятно сказал: «Честнаго и Святаго Тела и Крове Господа и Бога нашего Иисуса Христа причащается раб Божий благоверный Николай Александрович во оставление грехов своих и в жизнь вечную». Так же было сказано и Александре Федоровне. Татьяна и Анастасия причастились в церкви, а остальных детей батюшка причастил в их комнатах, пройдя туда, не разоблачаясь, после литургии, со Святою Чашей.

«Ровно в половине двенадцатого часа, - рассказывает отец Афанасий, - пришел государь с супругою и две княжны и вся свита. Я поторопился начать утреню, открыл царские врата и пошел раздавать свечи. Беря свечу, государь спросил, не рано ли начинать службу, еще нет 12 часов. Тогда я ушел в алтарь и начал совершать проскомидию, а без 10 минут 12 сделал возглас: «Благословен бог наш», певчие запели «Аминь» и «Воскресение Твое, Христе Спасе». Начался крестный ход: впереди фонарь, за ним запрестольный крест, хоругви, икона воскресения Христова, певчие в своих малиновых одеждах, причт в светлых пасхальных ризах, царская семья, свита и все служащие. Выйдя из церковного зала, обошли кругом зала круглого и вернулись к запертым дверям церковным, где и остановились. Началась христовская пасхальная утреня».

Пасхальная открытка Алексея Николаевича другу - Николаю Деревенко

Жильяр пишет так: «Служба продолжается до двух часов, после чего все идут в библиотеку для обычных поздравлений. Государь, по русскому обычаю, христосуется со всеми присутствующими мужчинами, включая коменданта дворца и караульного офицера, который остался при нем. Оба не могут скрыть волнения, которое вызвало в них это непосредственное движение государя. / Потом все садятся за круглый стол для пасхального разговенья. Их Величества сидят друг против друга... После сравнительного оживления, которое начало быстро падать, разговоры замирают». Баронесса София Буксгевден вспоминала: «В церкви Их Величествам пришлось стоять на некотором удалении друг от друга, а за ужином присутствовали комендант и офицеры охраны. Ужин прошел в атмосфере полной подавленности». Пасхальная трапеза продолжалась не более получаса.

В Светлое Воскресенье Государь записал в дневнике: «День стоял лучезарный, настоящий праздничный».


По материалам taday.ru


 
« Пред.   След. »