Главная страница arrow Бутовский полигон arrow Спецобъект "Бутовский полигон" (история, документы, воспоминания)
Бутовский полигон
Святые новомученики
ГУЛАГ
Судьба человека
Храм
Расписание богослужений
Мемориальный центр "Бутово"
Буклет
Архив документов
Списки пострадавших
Карта сайта

Собор Бутовских новомучеников

Храм Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове. Новый каменный храм.

Rambler's Top100

Спецобъект "Бутовский полигон" (история, документы, воспоминания) Печать E-mail
12.04.2006 г.

Image Деревня Бутово, давшая название и железнодорожной станции, и дачному поселку, возникшему во второй половине XIX-го века около нее, стояла на восемнадцатой версте старого Варшавского тракта. То же название дано было впоследствии и поселку “Бутовский полигон”, расположенному километрах в двух от деревни.

На месте будущего Бутовского полигона в конце XIX-го столетия находилось имение потомственного почетного гражданина Николая Макаровича Соловьева. Имение называлось тогда Космодемьянское-Дрожжино. Впервые село Дрожжино упоминается в 1568 году. Первым владельцем села был Федор Михайлович Дрожжин, представитель земского боярства, который при Иване Грозном “был казнен в опричнине”. Впоследствии село, а затем сельцо именовалось Космодемьянским — по деревянной церкви, что стояла на погосте на берегу речки Гвоздни. (Теперь речку называют Гвоздянкой, а в старину она называлась Изводней).

В 1889 году хозяином имения Н. М. Соловьевым был основан конный завод: выстроен превосходный конный двор, у леса устроен ипподром со зрительскими трибунами и двумя вышками для судей.

Главный усадебный дом был каменный, одноэтажный, с колоннами по фасаду. Липовый парк спускался к прудам, которые при Соловьеве были вычищены; здесь разводили зеркальных карпов. На одном из прудов была устроена купальня и причал для лодок, к которому вела узкая тополиная аллея. Существовала еще так называемая “барская дача”, которая стояла в саду. (Она находилась как раз на месте будущего полигона, немного левее мемориального камня). Это был двухэтажный деревянный дом, обстроенный со всех сторон террасами и украшенный резными карнизами. Главный дом отапливался голландскими печами, а “барская дача” — каминами.

По рассказам старожилов (а те слышали это от своих родителей) Николай Макарович Соловьев был человек добросердечный, прекрасный хозяин, славился гостеприимством. Но была у него одна слабость: он был страстный игрок. Однажды, проигравшись до последней копейки, он поставил на карту свой конный завод, который обустраивал более двадцати лет и... проиграл его. Дальнейшая судьба Н. М. Соловьева трагична. Жена бросила его. Николай Макарович, оставшись один, продолжал пить, играть, спустил все до последней нитки, познакомился с московскими ночлежками, с нищетой, и в конце концов умер в Москве в подвале какого-то нежилого дома.

Новым владельцем конного завода, а затем и всего имения стал Иван Иванович Зимин — представитель известного рода купцов-промышленников. Зимины преуспевали в текстильной промышленности и славились широкой благотворительностью; были среди них и выдающиеся меценаты. Родным братом Ивана Ивановича был Сергей Иванович Зимин, владелец и антрепренер знаменитой Московской частной оперы. Управляющим в имении у И. И. Зимина стал его племянник Иван Леонтьевич Зимин. При новых хозяевах имение стали называть Бутово.

В 1912 году Иван Леонтьевич поселился в Бутово с женой, детьми и прислугой. Семейство нового управляющего расположилось в деревянной двухэтажной даче. Супруга Ивана Леонтьевича Софья Ивановна Друзякина была ведущей солисткой в оперном театре Зимина; она пела в спектаклях вместе с Шаляпиным, Собиновым, считалась в те годы в Москве чуть ли не лучшей исполнительницей партии Татьяны в опере П. И. Чайковского “Евгений Онегин”.

1912—1914 годы были счастливейшими годами в жизни последних обитателей Бутовского имения. (Об этом повествует дневник С. И. Друзякиной, который она аккуратно вела в течение десяти лет ее жизни в Бутово).

По рассказам очевидцев, порядок в имении был исключительный, хозяйство налажено прекрасно. Были выстроены добротные деревянные дома для своих и сезонных работников, налажено питание, работали прачечная и баня. Парк всегда был вычищен, дорожки в парке и около дома посыпаны желтым песком, около дома высажены розы и тюльпаны и еще любимые в подмосковных имениях бело-розовые маргаритки. Особая тропинка вела через парк к святому источнику. Местное предание повествует о том, что ключ с целебной водой забил здесь когда-то от удара молнии во время страшной грозы.

Image

Племянник владельца и управляющий имением
Иван Леонтьевич Зимин
с женой, певицей Софьей Ивановной Друзякиной,
1911—1912 год.

Image Image

Они же, 1914 год. Иван Леонтьевич после возвращения из госпиталя.

Иван Иванович Зимин

Местные старожилы хорошо помнят Зиминых: высокого, худощавого “с острой, как у Дзержинского”, бородкой Ивана Леонтьевича, “симпатичного, но строгого”, по мнению здешних жителей, молчаливого Ивана Ивановича и большого шумного Сергея Ивановича, приезжавшего иногда погостить.

После 1914 года многое изменилось в жизни Бутовского имения. Когда разразилась I-я мировая война, хозяин имения и его племянник-управляющий ушли на фронт. Там обоих ранило. В 1915 году оба были демобилизованы и вернулись в Бутово. Иван Леонтьевич еще долго лечился после ранения. 1917 год никак не отразился в дневнике жены управляющего, известной певицы С. И. Друзякиной. Можно подумать, что катастрофические перемены, происшедшие в нашей стране, не коснулись имения Бутово. Вернувшись с гастролей, Софья Ивановна 16 апреля 1918 года записывает в своем дневничке: “Слава Богу... Люба и Ваня... Бутово. Милое, родное и все дорогое, опять я дома”. Правда, в августе того же года в дневнике появляется одно настораживающее сообщение. Софья Ивановна пишет, что муж ее решил стать комиссаром (?!), но ему отказали в этом, указав на его неподходящее происхождение.

По рассказам старожилов и родственников Зиминых, владелец Бутовского имения И. И. Зимин, не дожидаясь конфискации, все отдал государству и уехал с семьей заграницу. Иван Леонтьевич и Софья Ивановна после десяти лет совместной жизни в 1920 году расстались. С. И. Друзякина переехала в Москву. Иван Леонтьевич продолжал жить в Бутово, работая простым объездчиком на конном заводе. Он жил в одной из комнат бывшего барского дома, а в соседние комнаты вселились чужие люди. Конный завод поставлял теперь лошадей Рабоче-Крестьянской Красной Армии. По Бутово носились верхом на конях красноармейцы в буденовках и с шашками на боку. Иван Леонтьевич смотрел и глазам не верил, как быстро все вокруг него приходило в упадок: и строения, и леса, и дороги, и сами люди. Казалось, все жили одним сегодняшним днем, никому ничего не было жалко...

В 1921 году Иван Леонтьевич почему-то оказался на Дону, там заболел тифом, ходили даже слухи, что он умер. Но он вернулся в свое Бутово и прожил здесь еще четырнадцать лет. С ним была рядом и ухаживала за ним бывшая горничная Зиминых — Аннушка, Анна Степановна. В 1934 году Ивану Леонтьевичу дали комнату в Москве в коммуналке. Но прожил он там недолго. 12 марта 1935 года он умер у Аннушки на руках...

Софья Ивановна с 1922 года занялась (и очень успешно!) преподавательской деятельностью, стала педагогом, а с 1930 года — профессором Московской Консерватории. Ею воспитано более шестидесяти учеников, многие из которых стали солистами лучших оперных театров. Умерла Софья Ивановна Друзякина 3 октября 1953 года. Так сложилась и так закончилась жизнь последних владельцев подмосковного имения Бутово.

Никто не знает, когда бутовская земля перешла во владение ОГПУ-НКВД. Может быть, это произошло с первых дней существования советской власти. Со слов местных жителей известно, что в 20-х годах здесь уже размещалась сельскохозяйственная колония ОГПУ. В начале марта 1934 года в Бутово на десяти подводах привезли заключенных из бывшей Екатерининской пустыни, где с 1931 года находилась тюрьма (будущая секретная политическая тюрьма Сухановка).

Бывшая контора имения Зиминых, используемая в 1930-е—1950-е годы как подсобное помещение УНКВД. Вновь прибывших поместили в опустевших конюшнях, которые наскоро переделали под тюремные помещения. Вскоре часть заключенных перебросили на соседнюю Щербинку, где в бывшем имении Сушкина был также оборудован “спецобъект”. Заключенные Щербинки были заняты на сельскохозяйственных работах; некоторые имели право выхода за зону и отправлялись за четыре километра в Бутово для оформления документов на вывоз продукции: машины, груженные капустой, картофелем, свеклой, всевозможными ягодами и фруктами, отправлялись из Бутово в Москву по адресу: Дзержинская площадь, дом № 2.

К 1935—1936 году почти все жители, поселившиеся в бывшем имении Зиминых, были выселены в поселок Чудный, более известный в здешних краях под названием “Подсобное хозяйство” (это хозяйство обслуживало Дом Отдыха архитекторов “Суханово”).

Местные жители знали, что на территории бывшей усадьбы Бутово оборудован стрелковый полигон НКВД. Ограда из колючей проволоки перегородила некоторые тропинки, по которым они привыкли ходить домой или в лес за грибами и ягодами. Кое-где появились посты с часовыми. И, действительно, где-то у леса стали раздаваться частые выстрелы. Бывали периоды, когда стрельба продолжалась много часов подряд. Поначалу никто не обращал на это особого внимания. Полигон есть полигон. Но постепенно какие-то страшные подозрения стали закрадываться в души людей. Ребятишкам, спешащим на занятия в школу, родители запрещали ходить мимо полигона, говоря, что “там скверное место”. И ребята слушались и делали большой крюк, обходя полигон стороной, потому что страх родителей передавался и им.

Конечно, местные жители о чем-то догадывались, да и трудно было не догадаться: прохожих, возвращавшихся домой с ночной электрички, обгоняли “воронки”, крытые автозаки. Машины ехали с ревом по разбитой лесной дороге. Их было иногда три-четыре, а иногда больше. Доносились до прохожих и какие-то голоса, отдаленные крики. Но так силен был страх людей, живших в этих краях, что они не смели говорить о своих догадках даже друг другу. (Да и теперь рассказы местных жителей о том времени чрезвычайно скупы: не знаю, не видел, не слышал — обычные их ответы).

Что было дальше в месте, называемом Бутовским полигоном?

С середины войны здесь находился лагерь немецких военнопленных. Немцы работали на строительстве Симферопольского шоссе, на Бутовском кирпичном заводе. Военнопленными был выстроен небольшой поселок вблизи полигона, состоящий из трех кирпичных домов, в двух из которых получили квартиры или комнаты в коммуналках сотрудники НКВД, в третьем расположилась Спецшкола: в ней обучались офицеры внутренних служб стран Восточной Европы. Кроме здания Школы и жилых домов, немцами были выстроены еще баня, котельная и складские помещения, где, по уверению местных жителей, одно время хранились вещи, конфискованные у арестованных.

Немцы имели свободу передвижения по территории, ходили в другие деревни, и, как могли, подрабатывали себе на жизнь. Деревенские жители неплохо ладили с ними, иногда даже их подкармливали и часто — команда на команду — играли с ними в футбол. Это не возбранялось. А вот помогать своим соотечественникам — едва живым от голода заключенным, которых продолжали содержать тут в тюрьме и использовали на каких-то подсобных работах, категорически запрещалось. Любые попытки жителей передать им через “колючку” что-нибудь из еды грубо пресекались охраной.

В те же военные годы на краю сельского кладбища, которое оказалось за колючей проволокой внутри обширной Бутовской зоны, прямо на глазах у жителей Дрожжино производились какие-то захоронения в общих ямах-могильниках. Вероятно, это были не единственные захоронения на территории зоны за пределами самого Бутовского полигона. Научный сотрудник НИИ Антропологии МГУ С. Н. Алексеев, проведший визуальное изучение спецзоны в 1996 году, обнаружил разрозненные углубления и следы нивелировки двух оврагов, общей протяженностью в 400 м, которые также, по его мнению, могли использоваться как погребальные ямы. Территория современного Бутовского полигона равняется 5,6 гектарам. В период же массовых репрессий спецзона занимала площадь около двух квадратных километров. Она распространялась к западу до Варшавского шоссе, к югу — до деревни Дрожжино и речки Гвоздянки, к востоку — до безымянного ручья и вдоль него на север через лес — к Расторгуевскому шоссе.

В середине 50-х годов “спецзона” была ликвидирована. Сам полигон, где находилась основная часть захоронений, обнесли глухим деревянным забором с натянутой поверх него колючей проволокой. По краям полигона возник дачный поселок НКВД, в котором, несмотря на чины и должности, разрешалось строить только легкие одноэтажные дачки — без погребов и массивных фундаментов. За этим строго следили. О причинах такого распоряжения со временем забыли, а по большей части уже просто не знали. В начале 70-х годов обветшавший забор вокруг полигона был обновлен, в восточной части разбит яблоневый сад.

Эта территория до 1995 года находилась в ведении ФСБ и постоянно охранялась. Сотрудники охраны, конечно, понятия не имели, какую ценность представлял собой худосочный фруктовый сад или грядки с клубникой, на месте которых впоследствии вырос гигантский борщевник. Не знало об этом и большинство местных жителей, потому что люди старшего поколения были немы во всем, что касалось событий тех страшных лет и никому о них не рассказывали.

Бутово, как место массовых расстрелов и захоронений, не всплывало ни в документах, ни в рассказах, ни в протоколах допросов сотрудников НКВД, имевших прямое или косвенное отношение к расстрелам 30-х—50-х годов. О Бутово не было сказано ни слова ни во времена так называемой “хрущевской оттепели”, ни после нее — до самого конца 80-х годов. Казалось, все было сделано для того, чтобы правда о Бутовском полигоне никогда не была обнаружена, чтобы поле с десятками тысяч расстрелянных и захороненных тут людей навсегда затерялось среди других полей Подмосковья. Но приходит время, когда “тайное становится явным” и правда, как она ни горька, делается достоянием истории.

1988—1991 годы стали годами государственных решений, указов, постановлений и Закона в отношении безвинно пострадавших в 30-е—50-е годы. И нашлись люди, которые взяли на себя труд восстановить истину. Надо сказать, что даже для сотрудников спецслужб поиски Бутовского полигона, как места массовых захоронений, оказались далеко не простой задачей. Им пришлось начинать буквально с нуля.

О том, как проходили поиски, что такое Бутовский полигон, и как все происходило на самом деле, расскажет один из людей, стоявших у истоков этих исследований.

На Лубянской площади в одном из кабинетов дома № 2 (Федеральной службы безопасности) состоялся разговор. Сотрудник Центра общественных связей ФСБ, в прошлом зам. начальника Группы реабилитации, полковник ФСБ М. Е. Кириллин рассказывал...

Image Прежде, чем приступить к разговору о Бутово, хотелось бы сказать несколько слов о проблеме реабилитации как таковой; без этих предварительных размышлений разговор о местах массовых захоронений не имеет смысла. Процесс реабилитации — это очень сложный процесс; в переводе с греческого реабилитация — это восстановление в правах; подразумевается, конечно, восстановление во всех правах: здесь и чисто правовые аспекты (т. е. юридическая реабилитация), здесь и реабилитация материальная (возвращение того, что было потеряно репрессированным). Но в первую очередь, это то, что мы недооценивали длительное время — морально-этическое восстановление”.

Формально процесс реабилитации имел место еще в конце 30-х годов и связан был с приходом к власти Берии и снятием Ежова. Тогда из мест заключения было выпущено значительное число осужденных на небольшие сроки. Но на этом, однако, все дело и закончилось. Здесь приходится говорить не о подлинной реабилитации, а лишь о каких-то политических и даже просто тактических мотивах.Если говорить о настоящей реабилитации, то отсчет ее надо вести с 1956 года, т. е. с XX съезда партии. Но опять-таки это была реабилитация чисто юридическая: общественность не была оповещена о масштабах творившейся трагедии в стране. К тому же не было никакой материальной компенсации пострадавшим: два оклада, о которых всем известно, никак не возмещают 15—20 лет, проведенных в заключении. И все же этот процесс начался, продолжался он фактически до 1988 года. Продолжался по-разному. В первый период (до 1962—1963 года), пока во главе политбюро стоял Н. С. Хрущев, процесс шел достаточно активно. Но коснулся он, в основном, лиц, которые на тот период времени находились в заключении. Были созданы специальные комиссии, которые пересмотрели дела на этих лиц, и очень многие из них были освобождены. Действительно, было сделано большое важное дело, но затем этот процесс силой определенных политических событий начал приостанавливаться. В конце 70-х — начале 80-х годов стало возрождаться имя Сталина, появились ностальгические фильмы, где ему отводилась далеко не последняя роль, и определенный круг людей попытался забыть о процессе, который начался в конце 50-х годов.

В октябре 1988 года на Съезде народных депутатов и в декабре того же года на заседании Политбюро было принято несколько решений, в том числе и решение о реабилитации незаконно репрессированных лиц, осужденных по 58-ой статье УК. Один из пунктов принятых постановлений говорил о том, что процессу реабилитации необходимо уделить большое внимание с точки зрения освещения его в прессе. В соответствии с принятым постановлением был издан специальный приказ Председателя Комитета госбезопасности В. А. Крючкова, который обязал Управление, территориальные органы и Центральный аппарат КГБ выделить сотрудников для работы по реабилитации. В этом же приказе впервые был поднят вопрос о розыске мест массовых захоронений. В 1991 году состоялась встреча Председателя КГБ В. А. Крючкова с представителями общественности — историко-просветительского общества “Мемориал”, других общественных групп и организаций. На встрече был снова поставлен вопрос о необходимости розыска мест захоронений расстрелянных. Решением начальника архивного управления генерала А. А. Краюшкина в 1991 году была создана специальная группа, которую возглавил начальник подразделения Центрального архива МБ РФ подполковник Олег Борисович Мозохин. Объем работы оказался так велик, что силами одних сотрудников госбезопасности было трудно с ним справиться. Поэтому по решению Коллегии МБ РФ к работе группы были привлечены члены историко-просветительского общества “Мемориал”, которые стали работать в архиве МБ РФ. По указанию руководства КГБ-МБ (КГБ-МБ — в дальнейшем тексте МБ или ФСК-ФСБ) группа О. Б. Мозохина разработала определенный план, по которому следовало вести поиски.

Как возник вопрос о розыске мест массовых захоронений, с чего все началось? Во многом, это влияние прессы. Журналист А. А. Мильчаков (сын репрессированного в сталинские годы Первого секретаря ЦК ВЛКСМ А. И. Мильчакова) начал исследования по захоронениям задолго до того, как этим официально занялся Комитет госбезопасности.

Когда сотрудники Группы реабилитации МБ приступили к работе, с самого начала обнаружились большие сложности. Состояли они в том, что фактически никто не мог себе представить, как же все происходило в действительности. Проведший свое журналистское расследование А. А. Мильчаков говорил о том, что расстрелянных в московских тюрьмах, в Варсонофьевском переулке и в подвалах Военной Коллегии хоронили затем на окраинах почти всех московских кладбищ. Но число приговоренных к высшей мере наказания в 1937—1938 гг. показывало, что это маловероятно. Прежде всего, перед группой встала задача: подробно просмотреть архивные материалы, которые хранились как в Центре, так и в других архивах.

Поначалу сотрудники органов госбезопасности полагали, что найдут приказы 1937—1938 годов по интересующим их вопросам. Но эти поиски, очень кропотливые и длительные, проводимые по большей части в открытых архивах, ни к чему не привели. Одно стало ясно, что помимо открытого корпуса документов по реабилитации середины 1950-х годов, вероятно, существовала и какая-то закрытая часть. Эта часть должна была касаться общего количества репрессированных, мест их захоронения и “технологии” массового уничтожения людей. Сотрудники МБ не нашли ни одного приказа, в котором были бы отражены именно эти вопросы. Имелись приказы, которые касались порядка проведения чисток в той или иной социальной прослойке, скажем, операции по “немецким шпионам”, по “польским шпионам” и т. д. Но о том, что же происходило дальше, ни одного документа не было обнаружено.

Разработанный органами безопасности план предполагал параллельную работу: с одной стороны, сотрудники МБ искали документальный материал, с другой — искали свидетелей, которые могли бы рассказать правду о том периоде времени. Эта работа велась одновременно с общественными организациями и журналистами.

В Центральном архиве ФСБ существует фонд № 7, содержащий акты о приведении приговоров в исполнение, в который никто до 1991 года не заглядывал. Именно там Группой Мозохина были найдены документы, указывающие на то, что в 1921—1928 гг. захоронения жертв репрессий производились в самом центре Москвы на территории Яузской больницы, с 1926 по 1936 гг. — на Ваганьковском кладбище, а с 1935 по 1953 гг. — частично захоронения, частично кремация расстрелянных осуществлялась в московском крематории на Донском кладбище.

Благодаря инициативе тогдашнего начальника архивного управления МБ генерала А. А. Краюшкина и бывшего руководителя пресслужбы Московского Управления МБ генерала А. Г. Михайлова, о наличии обнаруженных документов было напечатано в прессе, материалы показаны по телевидению. В этих документах имелись четкие указания комендантам кладбищ (которые в числе многих других коммунальных служб, входили тогда в систему НКВД). Картина была такова: по каждому факту захоронения или кремации шла докладная записка, в которой просили принять столько-то трупов (примерно 10—20 в день) с перечислением фамилий.

Image Вместе с тем в документах фонда имелся большой массив актов о приведении приговоров в исполнение за период 1936—1953 гг. без указания места захоронения. Из статистического анализа, сделанного МБ, видно, что в период наивысшего пика репрессий 1937—1938 гг. было расстреляно около 688000 человек (из 826645 человек, расстрелянных с 1918 по 1953 год); в том числе по Москве и Московской области было приговорено за период с 1935 по 1953 год к высшей мере наказания 27508 человек, но следует помнить, что в Москве часто приводились в исполнение приговоры в отношении лиц, осужденных в других республиках, краях и областях, так что фактически число расстрелянных по Москве и Московской области может быть в несколько раз больше. В разработке материалов 7-го архивного фонда и компьютерной обработке данных принимали участие сотрудники МБ А. Л. Кудрявцев, М. В. Савкин, Е. И. Ермакова и М. В. Стрельцова. К работе по составлению списков расстрелянных для публикации их в прессе и книгах памяти были привлечены бывшие сотрудники госбезопасности, пенсионеры И. В. Архипов, С. Г. Нагин, представители “Мемориала” и других общественных организаций: А. С. Сапиро, М. Б. Шмаенок, Е. А. Шаповал.

В Московском Управлении МБ была также создана своя внештатная группа по реабилитации, куда были прикомандированы, в основном, юристы и люди, имеющие отношение к архивной службе, знающие где что искать. Эта группа первоначально состояла из восьми человек, полковник Николай Викторович Грашовень стал ее руководителем. Постепенно число сотрудников группы увеличилось до сорока человек. Михаил Евгеньевич Кириллин стал заместителем Грашовеня по этой работе.Фонд Московского Управления составляли примерно 100 тысяч уголовно-следственных дел, из которых 40 тысяч дел были прекращенные дела реабилитированных в 1950-х годах, а основная часть — 60 тысяч дел были дела на нереабилитированных. При пересмотре дел по заявлениям родственников сотрудники группы Грашовеня стали находить нереабилитированных лиц в уже прекращенных делах (это бывало в случае групповых дел, по которым 1—2 человека были реабилитированы, а остальные — нет). Поэтому пришлось пересмотреть все до единого 40 тысяч дел прекращенного фонда, из которых было выявлено еще около 20 тысяч людей, подлежащих реабилитации. Это был громадный объем работы. Членами Группы писались подробные заключения по каждому из 60 тысяч дел, решался весь комплекс проблем, связанных с реабилитацией: выдавались документы для получения двухмесячной зарплаты, рассматривались вопросы конфискованного имущества. Сотрудники группы могли бы ограничиться простой выдачей справок по реабилитации, но руководитель Николай Викторович Грашовень требовал решать все эти вопросы в полном объеме.

Из числа расширенной группы приказом начальника Московского Управления было создано подразделение, которое занялось розыском мест массовых захоронений. Руководителем этого небольшого подразделения стал (в то время подполковник) Александр Георгиевич Михайлов, начальник пресслужбы Московского Управления.

“И все-таки, несмотря на многочисленность нашей Группы, — рассказывал полковник М. Е. Кириллин, — мы не могли справиться со всем объемом дел. Вот тогда и появился Михаил Борисович Миндлин, руководитель группы общественности по увековечению памяти жертв политических репрессий; членами этой группы, по преимуществу, были бывшие репрессированные. Михаил Борисович засыпал нас письмами, торопил, возмущался, ходил к нашему руководству. Благодаря энергии Михаила Борисовича, нам удалось убедить руководство подключить к этой работе самих репрессированных”.

Image Image

Внутренняя тюрьма КГБ (Лубянка).

В Лубянской, Бутырской, Таганской и др. тюрьмах Москвы и Московской области находились под следствием заключенные, которых после вынесения смертного приговора отвозили на Бутовский полигон для расстрела.

По картотеке пенсионного отдела были выявлены все жившие на тот момент пенсионеры и отобраны те из них, что могли иметь какое-то отношение к приведению приговоров в исполнение и процессу захоронения. Это были шоферы, работавшие в ХОЗУ НКВД, и сотрудники, направлявшиеся на какие-то спецоперации, смысл которых в документах не расшифровывался. Была просмотрена не одна тысяча пенсионных дел, опрошены от тридцати до сорока человек из бывших сотрудников госбезопасности, которые были отобраны по картотекам архива. Но результаты оказались мизерными. Одновременно с Центром и Московским Управлением госбезопасности поиск аналогичных материалов вели Ленинградское, Свердловское, Ярославское и целый ряд других управлений МБ. Итог их работы был тот же. Но поиски продолжались.

В конце 1991 г. в архиве Московского Управления МБ были обнаружены неизвестные ранее, не стоящие на учете материалы. Это были 18 томов дел с предписаниями и актами о приведении в исполнение приговоров о расстрелах 20675 человек в период с 8 августа 1937 года по 19 октября 1938 года. К работе над этими материалами была привлечена общественная группа по увековечению памяти жертв политических репрессий, руководителем которой был М. Б. Миндлин. С самого начала над документами работали: К. Ф. Любимова, П. Ж. Озол, Т. Я. Бронштейн, затем к ним присоединились Н. С. Мусиенко, Г. А. Веселая, З. А. Соколова, М. Г. Николаев и др. Эта группа общественности долгое время работала в тяжелых условиях, в совершенно не приспособленном для работы помещении. Но самоотверженность людей, взявшихся за эту работу, их горячее желание извлечь из небытия имена погибших помогали преодолевать все трудности. Члены этой группы при постоянной помощи сотрудника МБ И. Д. Ерофеева, поддержке Н. В. Грашовеня, М. Е. Кириллина, В. Н. Левицкого приступили к составлению картотеки и кратких биографических справок для будущей Книги Памяти. Частично эти материалы публиковались в “Российской газете”, в газетах “Вечерняя Москва”, “Православная Москва”, некоторых подмосковных газетах, в журнале “Воля” и сборнике “Сопротивление в ГУЛАГе”, изданных обществом “Возвращение”. Но ни в одном из документов, содержащихся в просмотренных уголовно-следственных делах, не было сведений о местах приведения приговоров в исполнение, хотя речь в них шла не о единицах, а о сотнях расстрелов в день. Это не соответствовало данным Центрального архива по захоронениям на Ваганьковском и Донском кладбищах Москвы. Стало понятно, что должны быть другие места захоронений жертв политических репрессий.

Image Узкому кругу лиц в Комитете госбезопасности было известно о местах захоронений жертв репрессий (вероятно, это были не более 2—3 человек, работавших в органах НКВД-МГБ еще с 1940—1950 гг.). Перед сотрудниками Госбезопасности была поставлена задача — документально подтвердить существование мест массовых захоронений. Предположение, что спецзона с захоронениями находится где-то в районе Бутово, возникало давно; в западной части подмосковного Ленинского района еще с 20-х годов располагались совхозы, принадлежавшие НКВД, было много других подведомственных НКВД объектов. Руководитель Группы Центра О. Б. Мозохин вместе со своим помощником А. А. Горьковым ездили в Ленинский район Подмосковья, разыскивая по окрестным деревням очевидцев событий 1936—1953 гг. Были проведены опросы некоторых лиц, в том числе, бывшего шофера НКВД, обслуживавшего в конце 1930—1940-х годов спецобъекты в Ленинском районе.

Тем временем сотрудники группы Грашовеня решили поискать кого-нибудь из Административно-хозяйственного отдела Московского УНКВД. Им удалось выйти на одного из бывших работников комендантского отдела Московского Управления, который в период с января по октябрь 1937 года исполнял обязанности коменданта Управления. Члены Группы во главе с Грашовенем, при участии журналиста А. А. Мильчакова трижды встречались с бывшим и. о. коменданта УНКВД. Получить интересующие Группу сведения было достаточно сложно; первые две встречи проходили в полуконспиративной обстановке в присутствии жены этого человека. Он не знал цели, которую преследовали пришедшие. Все представлялось так, будто они просто пришли его навестить, узнать как он жив-здоров. Но фактически, разговор шел именно о местах захоронений. Наконец, Группа начала получать факты, которые находили подтверждение при розыске некоторых других, знакомых этому человеку лиц. Во время бесед с местными жителями и в разговоре с бывшим и. о. коменданта Московского Управления подтвердилось наличие спецобъектов в этом районе. Их оказалось два, а не один, как полагали сначала сотрудники Госбезопасности. Это всем теперь хорошо известные Бутово и Коммунарка (бывшая дача Ягоды). Масштабы этих двух захоронений различны. Предположительно, в Коммунарке расстреляно от 10 до 14 тысяч человек, в Бутово 25—26 тысяч. На Коммунарку попадали лица, в основном следующих категорий: работники НКВД, милиции, многочисленные представители партийного руководства, военные высоких рангов, хотя не исключена возможность, что туда привозили людей и других категорий. А в Бутово было налажено, так сказать, поточное уничтожение людей — всех подряд, без разбора.

Но по-прежнему сотрудники МБ РФ и его Московского управления не находили ни единого документа, где имелось бы упоминание о Бутово и Коммунарке. Внутри НКВД назначение этих двух зон скрывалось до последнего момента самым тщательным образом. И все-таки постепенно стала вырисовываться картина возникновения Бутовского полигона.

В конце 1936 — начале 1937 года в результате политических процессов и многочисленных так называемых “чисток”, проводившихся в Москве и Московской области, было вынесено огромное число смертных приговоров. Стало ясно, что силами кладбищенского хозяйства Москвы с таким потоком захоронений уже нельзя справиться.

Ворота так называемой “Малой Лубянки”. В этом здании заседала одна из троек при УНКВД по МО, в подвалах в ожидании приговора томились заключенные. Вероятно, тогда и возник полигон “Бутово”. Поначалу на Бутовском полигоне действительно производились учебные стрельбы, для чего туда доставлялись подразделения НКВД. Но фактически, ни настоящих стрельб, ни испытаний стрелкового или другого какого-либо оружия на полигоне не производилось. Не было там ни войсковых частей, ни казарм, ничего подобного. Но территория эта охранялась и, кроме сотрудников НКВД, там никто никогда не бывал. Члены Группы реабилитации полагали, что стрельбы на так называемом Бутовском полигоне производились с единственной целью, чтобы местные жители привыкли к постоянным выстрелам в этом месте и чтобы не возникало по этому поводу лишних вопросов и разговоров.

Кроме Бутово, сотрудниками МБ было проверено еще несколько подобных мест в Московской области. В какой-то момент возникло подозрение, что в тех же целях использовались Люберецкие, нынешние мелиоративные поля, территория которых когда-то тоже принадлежала НКВД. Но проверка показала, что этот участок не был использован, а держался как резервный.

Большинство смертных приговоров, приводившихся в исполнение в Бутово, выносилось тройками. В Москве к началу массовых расстрелов в Бутово их было две: одна — под председательством С. Ф. Реденса (расстрелян 2 января 1940 года), другая — “милицейская”, под председательством М. И. Семенова; по его ведомству шли разные бродяги, попрошайки, воры, которым при случае приписывалась 58-я статья (Семенов расстрелян 25 сентября 1939 г.). Основную часть расстрелянных в Бутово составляли жители Москвы, Подмосковья и соседних областей; но кроме них здесь были расстреляны жители и уроженцы других областей нашей страны и других государств: Германии, Польши, Франции, США, Австрии, Венгрии, Румынии, Италии, Чехословакии, Турции, Японии, Индии, Китая, и т. д.; в числе расстрелянных были иностранные подданные и “лица вне подданства”. Кроме русских, которые составляли примерно 70% от числа здесь лежащих, преобладали латыши и поляки, за ними по численности шли евреи, украинцы, немцы, белорусы — всего национальностей насчитывалось свыше пятидесяти. (Подробный анализ по возрасту, национальностям, профессиям, датам расстрелов и пр. был сделан на основе архивных материалов ФСБ РФ членами группы М. Б. Миндлина).

В числе расстрелянных было больше всего служащих советских учреждений, простых рабочих и крестьян; за ними, по численности, следовали люди, пострадавшие за веру; следом за так называемыми “церковниками” по числу расстрелов шли “лица без определенных занятий” (иногда — “без определенных занятий и местожительства”): это мог быть уволенный с работы служащий, например, бывший дворянин, граф В. А. Комаровский, или находящийся в розыске “бродячий епископ” Никита (Делекторский), или оставшийся без работы и крыши над головой бывший железнодорожный рабочий КВЖД, или просто какой-нибудь обыкновенный нищий бродяжка. Особую категорию в числе расстрелянных в Бутово составляли заключенные Дмитлага НКВД — “каналармейцы”, работавшие на строительстве канала Москва-Волга. Осужденные по уголовным статьям на различные (иногда небольшие) сроки заключения, они получали в Дмитлаге новую судимость и по 58-й статье шли под расстрел.*

Художник, граф В. А. Комаровский с женой В. Ф. Комаровской (урожд. Самариной). В. А. Комаровский расстрелян на Бутовском полигоне 5 ноября 1937 года.

Кроме перечисленных групп населения, в Бутово были расстреляны колхозники и крестьяне-единоличники, пенсионеры, деятели искусства и культуры, партийно-государственные деятели, ученые, военные, сотрудники НКВД, студенты. Подавляющее большинство расстрелянных (83-85%) были люди беспартийные; более половины из всех имели низшее образование. Одним словом, это были простые труженики, далекие от политики. В Бутово расстреливали и 15—16-летних мальчишек и 80-летних стариков. Расстреливали в одиночку и целыми семьями, иногда по 5—7—9 человек из одной семьи и из одной деревни.

Последний наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры архим. Кронид (К. П. Любимов) (на снимке крайний слева). Расстрелян 10 декабря 1937 года вместе со своим келейником и многими монахами Троице-Сергиевой Лавры.

В числе расстрелянных были и выдающиеся люди: это Председатель Второй Государственной Думы Федор Александрович Головин, известнейшие церковные деятели: митрополит Серафим (Чичагов), которого расстреляли в возрасте 81 года, архиепископ Арсений (Жадановский); это — правнук Кутузова и одновременно родственник Тухачевского, профессор церковного пения Михаил Николаевич Хитрово-Крамской и правнучка Салтыкова-Щедрина Гладыревская Тамара Николаевна; это — один из первых русских летчиков Николай Николаевич Данилевский и чех по национальности Ян Вацлавович Брезин — член экспедиции О. Ю. Шмидта; это художник, чье наследие, чудом спасенное при обыске и конфискации, составляет славу русской живописи — Александр Древин, представители старинных русских дворянских родов: Растопчиных, Тучковых, Гагариных, Шаховских, Оболенских, Бибиковых, Кобылинских и многих других; это, наконец, большая группа царских генералов: генерал-лейтенант В. Ф. Джунковский, ставший после убийства Великого князя Сергея Александровича генерал-губернатором Москвы, генерал-майор А. Г. Лигнау, генерал-майор М. Ф. Кригер, генерал-лейтенант Е. И. Мартынов, генерал-майор В. И. Николаев — обладатель семи воинских наград, генерал Б. И. Столбин, генерал-майор А. И. Беляев и др. Поистине, в святой для нас земле Бутова лежит целый народ — все его представители. Но это тема особого исследования и особого разговора.

Небывалые по масштабу расстрелы 1937—1938 гг. были следствием решения Политбюро ВКП(б) от 2 июля 1937 г. о проведении широкомасштабной операции по репрессированию целых групп населения. Во исполнение этого решения вышел “знаменитый” оперативный приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. за подписью Ежова по “репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов”. Под “другими антисоветскими элементами” подразумевались: “члены антисоветских партий, бывшие белые, жандармы, чиновники царской России, каратели, бандиты, бандоспособники... реэмигранты”, а также “сектантские активисты, церковники и прочие, содержащиеся в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях”.

Image

Антисоветские элементы” разбивались на две категории: к первой категории относились “все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов”, которые подлежали “немедленному аресту и по рассмотрению их дел на тройках — РАССТРЕЛУ”; ко второй категории были отнесены “менее активные, но все же враждебные элементы”; они подлежали аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет... Согласно представленным начальниками краевых и областных управлений НКВД учетным данным из Центра был спущен план по двум категориям репрессируемых. По Москве и Московской области этот первоначальный план составлял 35 тысяч человек: 5 тысяч человек шли по первой категории и 30 тысяч — по второй. (Оперативный Приказ № 00447, II, 1, а), б) и 2).

Image

За несколько дней до приказа № 00447 вышел приказ № 00439 от 25 июля 1937 г. об аресте в 5-дневный срок германских подданных, “немецких шпионов.., осевших в совучреждениях” по всей территории нашей страны. Затем последовал аналогичный приказ от 11 августа за № 00485 о “фашистско-повстанческой, шпионско-диверсионной, пораженческой и терростической деятельности польской разведки в СССР”. Следующими категориями, подлежащими истреблению, были объявлены латыши, затем (с 1-го октября 1937 г.) — работники КВЖД (Китайской Восточной ж. д.), обвиненные вкупе со всеми своими родственниками в шпионаже в пользу Японии (приказ № 00593 от 20 сентября 1937 г.). Как проводилась кампания по изъятию “националов”, видно из допросов арестованного сотрудника НКВД М. И. Семенова. “...Во время проведения массовых операций 1937—1938 гг. по изъятию поляков, латышей, немцев и др. национальностей, — показывал на допросе бывший председатель тройки М. И. Семенов, — аресты производились без наличия компрометирующих материалов”. Подследственный А. О. Постель, бывший начальник 3 отделения 3 отдела УНКВД по Москве и Московской области, показывал: “Арестовывали и расстреливали целыми семьями, в числе которых шли совершенно неграмотные женщины, несовершеннолетние и даже беременные и всех, как шпионов, подводили под расстрел... только потому, что они — “националы...”. План, спущенный Заковским, был 1000—1200 “националов” в месяц. (Постель был арестован в начале 1939 г. и приговорен к 15 годам лагерей). Следователи действовали в соответствии со следующим указанием Ежова: “С этой публикой не церемоньтесь, их дела будут рассматриваться “альбомным порядком”. В начале 1938 года пришла очередь инвалидов; дела инвалидов, осужденных по разным статьям на 8—10 лет лагерей, пересматривались на тройке, которая приговаривала их к высшей мере наказания. “Заковский вызвал меня... и в присутствии Якубовича заявил, что нужно будет пересмотреть дела по осужденным инвалидам на Тройке и их пострелять..,” — говорил подследственный Семенов. Фактически, не способных к физическому труду инвалидов расстреливали только за то, что их отказывались принимать в лагерях. (Л. М. Заковский расстрелян 29 августа 1938 г.; Г. М. Якубович, ставший после Реденса в январе 1938 года председателем тройки НКВД по Москве и МО, расстрелян 26 февраля 1939 года).

Широкомасштабную операцию по репрессированию предлагалось провести за четыре месяца (потом она была продлена). Общее руководство по ее проведению было возложено на зам. начальника НКВД СССР и начальника ГУГБ НКВД СССР комкора М. П. Фриновского (расстрелян 8 февраля 1940 г.). Поток приговоренных к высшей мере наказания по Москве и Московской области хлынул в Бутово и Коммунарку. Массовые расстрелы на Бутовском полигоне начались 8 августа 1937 года. В этот день был расстрелян 91 человек.Для приговоренных к расстрелу путь из московских тюрем в Бутово начинался с подписи С. Ф. Реденса, в то время начальника Управления НКВД по Москве и Московской области, комиссара госбезопасности 1-го ранга. Он жил тогда в Доме Правительства на улице Серафимовича, д. 2. По сведениям журналиста А. А. Мильчакова, чья семья жила в том же доме, к Реденсу иной раз приезжали со списками приговоренных к ВМН даже на дом, и он за чашкой чая распределял людей по зонам и утверждал очередность расстрелов.Руководил созданием зоны, “чисткой” тюрем, когда не хватало помещений, доставкой заключенных на зону и приведением в исполнение приговоров зам. нач. Управления НКВД по Москве и Московской области и одновременно руководитель Управления рабоче-крестьянской милиции М. И. Семенов. Непосредственным начальником Семенова был комендант Московского Управления (начальник АХО УНКВД по Москве и Московской области) И. Д. Берг. Вместе со своим начальником и, так сказать, свояком Якубовичем Берг часто приезжал в Бутово. Берг говорил на следствии: “Якубович использовал меня как “своего” человека в момент операции по приведению приговоров на осужденных”. (Из следственного дела по обвинению Берга; он был арестован в августе 1938 г. и 7 марта 1939 года расстрелян). Часто посещало Бутово и другое высокое начальство: комендант Центрального аппарата НКВД генерал Блохин, генерал Косов.

Людей, приговоренных к расстрелу, привозили в Бутово, не сообщая, зачем и куда их везут; делалось это умышленно, во избежание лишних осложнений. Машины, крытые автозаки, в народе упорно называли “душегубками”. Ходили слухи, что людей травили в автозаках, выводя трубу с выхлопными газами внутрь фургона, где находились осужденные. По поводу этих “душегубок” мнение старшего поколения работников НКВД неоднозначно. Часть из них утверждает, что это бред и такого быть не могло, а часть считает, что это возможно. “Я лично, — заметил полковник Кириллин М. Е., рассказывая о Бутовском полигоне, — не исключаю того, что такую систему могли придумать в целях, так скажем, нейтрализации каких-то активных действий людей, которые догадываются, что их везут на расстрел. Но это только предположение, мы можем опираться лишь на документы”. В 1938 году Берг обвинялся, как изобретатель “душегубок”, но он тогда на следствии это отрицал. В 1956 году при попытке реабилитации Берга это так же не было доказано.

Автозаки, в которые вмещалось 20—30, иногда до 50 человек, подъезжали к полигону со стороны леса примерно в 1—2 часа ночи. Деревянного забора тогда не было. Зона была огорожена колючей проволокой. Там, где останавливались автозаки, находилась вышка для охраны, устроенная прямо на дереве. Неподалеку виднелись два строения: небольшой каменный дом и длиннейший, метров восьмидесяти в длину деревянный барак. Людей заводили в барак якобы для “санобработки”. Непосредственно перед расстрелом объявляли решение, сверяли данные. Делалось это очень тщательно. Наряду с актами на приведение в исполнение приговоров, в документах были обнаружены справки, требующие уточнения места рождения, а нередко и имени-отчества приговоренного.

При той поспешности, с которой велось тогда следствие, не приходится удивляться, что в Бутово для исполнения приговора могли привезти одного брата вместо другого или человека, приговоренного не к расстрелу, а к 8 годам заключения; причиной приостановки казни могло еще служить отсутствие фотографии, по которой сверялась личность приговоренного. Во всех этих случаях исполнение приговора откладывалось, людей возвращали назад в тюрьму. Эта скрупулезность на месте казни иногда действовала в интересах людей, но случаи отмены “высшей меры” были крайне редки; обычно после выяснения недоразумения человек повторно доставлялся на Бутовский полигон для расстрела.

Бутовский полигон. Сараи и хозяйственные постройки построены поверх рва с телами растрелляных Приведение приговоров в исполнение в Бутово осуществляла одна из так называемых расстрельных команд, в которую, по рассказам и. о. коменданта, входило три-четыре человека, а в дни особо массовых расстрелов число исполнителей возрастало. Один из местных жителей, служивший шофером на автобазе НКВД (а шоферы автобазы НКВД были тогда люди осведомленные), говорил, что весь спецотряд состоял из двенадцати человек. В этот спецотряд входили команды, которые действовали в Бутово, Коммунарке и в Москве, в Варсонофьевском переулке и Лефортовской тюрьме.

Первое время расстрелянных хоронили в небольших отдельных ямах-могильниках. Эти могильники разбросаны по территории Бутовского полигона. Но с августа 1937 года казни в Бутово приняли такие масштабы, что “технологию” пришлось изменить. С помощью бульдозера-экскаватора вырыли несколько больших рвов, длиной примерно в 500 метров, шириной в 3 метра и глубиной также в 3 метра (рвы реально видны на аэрофотокосмических снимках, которые были сделаны землеустроительными организациями для службы госбезопасности; на снимках четко прослеживаются полосы, означающие измененную структуру почвы на этих участках).

Процедура переклички, сверки с фотографиями и отсеивания людей, в отношении которых возникали какие-либо вопросы и недоумения, продолжалась, вероятно, до рассвета. Как рассказывал и. о. коменданта, исполнители приговоров в это время находились совершенно изолированно в другом помещении — каменном доме, что стоял неподалеку. К сверке документов исполнители никакого отношения не имели. У них были другие задачи, и они ожидали своего часа.

Приговоренных выводили по-одному из помещения барака. Тут появлялись исполнители, которые принимали их и вели — каждый свою жертву — в глубину полигона в направлении рва. Стреляли на краю рва, в затылок, почти в упор. Тела казненных сбрасывали в ров, устилая ими дно глубокой траншеи. За день редко расстреливали меньше 100 человек. Бывало и 300, и 400, и свыше 500. В феврале 1937 года 28 числа было расстреляно 562 человека. По словам и. о. коменданта, исполнители пользовались личным оружием, чаще всего приобретенным на гражданской войне; обычно это был пистолет системы “наган”, который они считали самым точным, удобным и безотказным. При расстрелах полагалось присутствие врача и прокурора, но соблюдалось это далеко не всегда. Зато всегда у исполнителей имелась в изобилии водка, которую привозили в Бутово специально в дни расстрелов. По окончании казни заполняли бумаги, ставили подписи, после чего исполнителей, обычно совершенно пьяных, увозили в Москву. Затем к вечеру появлялся человек из местных, чей дом до 50-х годов стоял на территории полигона. Он заводил бульдозер и тонким слоем земли присыпал трупы расстрелянных. На следующий день расстрелов все повторялось сначала. Это была настоящая фабрика смерти.

Если посмотреть на биографии исполнителей, мы увидим, что это все офицеры. Как правило, это были люди с начальным образованием, зато имевшие большой опыт работы в органах, пришедшие туда еще в годы гражданской войны или вскоре после нее. Эти люди были убеждены, что действуют правильно. Их вера в непогрешимость собственных действий основывалась на приказах высшего руководства, подпитывалась оголтелой и злобной прессой, ежедневно изрыгавшей брань в адрес пресловутых “врагов народа”. Но и для таких неразборчивых в средствах и малокультурных людей, какими были исполнители приговоров, все было не так просто, как принято думать.

“Не будем забывать, — говорил полковник Кириллин, — что им приходилось расстреливать и своих, таких же как они, сотрудников НКВД, бывших боевых товарищей по гражданской войне. Понять, почему, например, вчерашний орденоносец, корпусный комиссар А. Х. Артузов оказался шпионом чуть ли не десяти разведок, было действительно сложно”.

Политическая обстановка в стране создавала тот фон, при котором эти люди могли исполнять приказы, не испытывая при этом больших угрызений совести. И все-таки, как видно из личных дел исполнителей, они умерли в сравнительно молодом возрасте; имеются сведения, что один из них повесился, иные спились. Но и для тех, кто благополучно дожил до старости, их прошлое, связанное хотя бы косвенно с массовыми расстрелами, являлось источником постоянного страха. Из разговоров с и. о. коменданта Московского Управления члены Группы поняли, что он страшно боялся, как бы его семья не узнала когда-нибудь о его причастности к расстрельным акциям (по его словам, сам он лично не принимал участия в расстрелах).

Сотрудники госбезопасности смотрели личные дела исполнителей не столько потому, что хотели разобраться, что же это были за люди, сколько потому, что надеялись найти хоть какое-то упоминание о месте расстрела. Но таких упоминаний не было ни в деле коменданта Московского Управления Берга, ни в деле зам. начальника Московского Управления Семенова, ни в других документах. Следователи, которые поднимали эти дела в 50-е годы, похоже, знали, где все происходило, но документально это не было никак зафиксировано. Видимо, здесь сказывалась та полуправда хрущевской реабилитации, когда, с одной стороны, нужно было сказать правду, а с другой — сказать правду было никак нельзя.

“Мы видели множество дел, — рассказывал М. Е. Кириллин, — где стояли резолюции самого Хрущева (в те годы первого секретаря Московского горкома партии) на справках на арест членов партии (такие справки были тогда заготовлены на всех членов партии с дореволюционным стажем), как на людей, ставших неугодными тоталитарному режиму”. Конечно, сказать всю правду Н. С. Хрущев не мог, потому что, сказав ее до конца, и сам Хрущев, и все его окружение, и все подчиненные становились соучастниками того, что творилось в стране в 30-е—50-е годы. И появилась полуправда, которая состояла в том, что значительно преуменьшалось число расстрелянных за годы репрессий, в том, что составлялись и посылались родственникам расстрелянных фиктивные заключения о смерти. (“С 1955 по 1963 гг. органы госбезопасности направляли в отделы ЗАГС извещения о регистрации смерти расстрелянных, как умерших в местах заключения — с вымышленной датой смерти. С 1963 по 1988 гг. смерти расстрелянных регистрировались в отделах ЗАГС с указанием точной даты смерти, но без указания причины... И только с 1989 г. родственники расстрелянных стали получать свидетельства с указанием точной даты и причины смерти”. (Ленинградский мартиролог. 1937-1938. Спб. 1995. т. 1, с. 53)).

На фоне этой полулжи-полуправды возникла еще одна проблема, она была чисто юридического характера: это проблема установления юридического факта, что место, называемое Бутовским полигоном, на самом деле является захоронением десятков тысяч людей. Необходимо было принимать решение о возбуждении уголовного дела по факту обнаружения места захоронения. Надо было проводить квалифицированную эксгумацию, не какую-то подпольную, а настоящую, юридически обоснованную, утвержденную прокуратурой, попытаться установить личности по останкам, одежде. Надо было, убедившись в наличии захоронений, принимать официальное решение хотя бы, скажем, о прекращении дела в связи с тем, что нет в живых виновников преступления, зато можно было бы сказать о том, что есть показания свидетелей. Ведь одно дело — разговор, беседа, опрос, какие проводили Группа реабилитации МБ, и другое дело — допрос, где человек обязан говорить правду.

Image
Image

Крайний справа — Д. М. Шаховской (левый снимок); его отец, священник Михаил Шик расстрелян в Бутово 27 сентября 1937 года; его дедушка, князь Д. И. Шаховской был расстрелян в Коммунарке 15 апреля 1939 года; его дядя, князь Ф. С. Шаховской, расстрелян в Коммунарке 16 сентября 1938 года.

Воздвижение креста по инициативе и силами Православного Свято-Тихоновского Богословского института и панихида по убиенным у Большого Поклонного креста.

К сожалению, сотрудники госбезопасности не встретили тогда понимания со стороны прокурорских работников, и дело возбуждено не было, хотя в ряде регионов (Томске, Ленинграде и др.), такие дела были возбуждены, и этот вопрос был решен юридически. У нас же в Москве проведшие расследование сотрудники МБ РФ вынуждены были составить простое рабочее заключение, подписанное начальником Управления МБ РФ А. А. Краюшкиным, начальником подразделения Центрального архива МБ РФ О. Б. Мозохиным и начальником подразделения реабилитации УМБ РФ по Москве и МО Н. В. Грашовенем о признании территории в районах подмосковного поселка Бутово и совхоза “Коммунарка” местами крупнейших массовых захоронений жертв политических репрессий. В этом заключении МБ РФ предлагается “считать, что граждане, безвинно расстрелянные в г. Москве в 1936—1953 гг. по политическим, национальным и религиозным мотивам, в отношении которых в архивных материалах ЦА МБ и УМБ по г. Москве и МО отсутствуют сведения о местах захоронения, погребены, вероятнее всего, на указанных выше территориях в районах подмосковного пос. Бутово или совхоза “Коммунарка”.

Свеча, зажженная за упокой убиенных на Бутовском полигоне. К. Ф. Любимова, член группы М. Б. Миндлина, и сотрудник ФСБ М. Е. Кириллин, 7 июня 1993 года. Следом за этим заключением МБ РФ о Бутово и Коммунарке было составлено сотрудниками УМБ по Москве и Московской области подобное заключение, но уже только по Бутово. (Заключение полностью приводится в приложениях). Конечно, юридической силы ни тот, ни другой документ не имеет. Фактически, сегодня решение о признании захоронений в Бутово и Коммунарке — это добрая воля и личная смелость тех людей, которые взяли на себя ответственность за свои утверждения. “То, что за все эти годы мы не изыскали возможности для того, чтобы решить проблемы, связанные с захоронениями в Бутово и Коммунарке, это наша беда, наша опасно короткая память”, — сказал полковник М. Е. Кирилин.

А. Н. Яковлев, возглавлявший Комиссию по реабилитации при Президенте, пожалуй, первый из всех во всеуслышание (в 1989 или 1990 г.) сказал о всеобщей вине, о том, что каждый из нас, живущих и живших тогда, должен взять на себя часть вины. Но тем, кто остался жив после всех лагерей и тюрем, помимо покаяния и признаний с высокой трибуны, нужна была реальная помощь. “Отвлечемся на минутку от Бутова,— продолжал свой рассказ М. Е. Кириллин. — Ведь сколько было великолепных идей, которые выдвигались в период принятия законов. Хотя бы идея о том, чтобы передать ряд предприятий, из тех, что были созданы на костях, поте и крови зэк’ов 30-х— 50-х годов, пострадавшим в годы репрессий, отдать им акции этих предприятий, чтобы обеспечить им материальный достаток хотя бы в старости. Наверное, они этого заслужили. Но все это оказалось неосуществимо в силу противоречия ряда законодательных актов, принятых Российским Правительством. И сегодня мы видим нуворишей с трехэтажными дачами, дворцами, особняками и т. п. и видим тысячи людей, прошедших сталинские и более поздние застенки, находящихся на грани бедности и даже нищеты”.

Все решения, которые предполагает закон о реабилитации, осуществлялись процентов на десять. Игнорировалось даже то, что закон предполагал выделение специальных средств для правоохранительных органов на эту проблему. Т. е. вся работа, все исследования в этой области велись за счет возможностей ведомств и только в силу понимания важности проблемы, а не в силу того, что ФСК-ФСБ считало себя единственным правопреемником.

“Законодательство, — говорит полковник Кириллин, — полностью изменило наши функции. Я глубоко убежден, что люди, которые сегодня работают в системе ФСБ, личной ответственности за содеянное в прежние годы не несут; а моральную ответственность несет любой сотрудник правоохранительных органов, потому что любой из нас, работающий в милиции, прокуратуре, ФСБ является правопреемником всей той правоохранительной системы, которая существовала в стране в 1930-е — 1950-е годы”. Теперь о захоронениях Бутово-Коммунарка. В некоторых случаях их разделить невозможно. Уверенно можно сказать лишь о той части документов, что находилась в архиве Московского Управления ФСБ (сейчас эта часть передана на хранение в ГА РФ). Сотрудники госбезопасности убеждены, что это документы именно на тех, кто расстрелян и захоронен в Бутово, на Бутовском полигоне. А вот с документами, хранящимися в Центральном Архиве ФСБ, гораздо сложнее: это может быть Бутово, а может быть Коммунарка. Поэтому на запросы родственников о месте захоронения сотрудники ФСБ отвечают, что это — Бутово-Коммунарка.

На вопрос о том, каким видится сотруднику ФСБ Бутовский мемориал, полковник Кириллин сказал: “Я думаю, в Бутово не нужно возводить никаких помпезных и дорогостоящих сооружений. Не будем забывать, что это прежде всего кладбище, куда люди придут, чтобы поклониться погибшим: своей матери, отцу, близким. Мне видится какой-то небольшой музей вблизи Бутовского полигона, где можно было бы получить сведения по Бутову и увидеть Книгу Памяти с именами и фотографиями расстрелянных здесь людей. Может быть, это мое субъективное мнение, как человека, много занимавшегося этим местом, что Бутово, какое оно сейчас, производит наиболее сильное впечатление: этот дощатый забор с колючей проволокой, это поле, заросшее бурьяном вперемежку с цветами, мемориальная плита и церковь вдали — скажут пришедшему больше, чем бетонные или мраморные монументы. Всякий мемориал — это экскурсии, шум, суета. А я, например, хочу придти и просто поговорить в тишине со своим отцом, постоять на земле, где он принял кончину.

Совершенно логично, что на Бутовской земле встал православный храм. Но здесь должно найтись место для небольших храмовых сооружений и других конфессий, чтобы мусульманин, католик, иудей также могли помянуть своих родных, погибших на этом месте”.

В конце 1994 года из родственников расстрелянных на полигоне, при участии членов группы по увековечению памяти жертв репрессий составилась община храма. 16 июня 1996 года в недостроенном еще храме во имя святых Новомучеников и Исповедников Российских в Бутово была совершена первая литургия.

Храм во имя святых Новомучеников и Исповедников Российских в Бутово. Зима 1997 года. В заключение несколько слов о самой Книге Памяти. Кто-то может сказать, что книги памяти нужны только родственникам погибших. Мы все, принимавшие участие и в поисках Бутово, и в составлении списков погибших, и самой Книги Памяти глубоко убеждены, что это не так. Объявить родственникам, что их родные пострадали безвинно — еще полдела. Мы должны сказать об этом всем и во всеуслышание. Это одна из форм реабилитации жертв репрессий. Такая книга — как бы итог, последний штрих в той работе, что велась в течение долгого времени многими и многими людьми.

Книга Памяти — это не просто сборник кратких биографических сведений. Мы хотели бы видеть эту Книгу такой, чтобы можно было воспитывать по ней наших детей. В ней должна быть ясно выражена наша боль и общая наша вина.

В сущности, МАРТИРОЛОГ — это ведь и есть акт покаяния перед безвинно погибшими, перед их родственниками, оставшимися без своих отцов, матерей, сестер, братьев, жизнь которых была прервана выстрелами на Бутовском полигоне.

Л. Головкова


 
« Пред.   След. »