Главная страница arrow Храм arrow Новости храма arrow А.А.Мановцев. К вершине царского пути (часть 7).
Бутовский полигон
Святые новомученики
ГУЛАГ
Судьба человека
Храм
История храма
Новости храма
Фотографии
Расписание богослужений
Мемориальный центр "Бутово"
Буклет
Архив документов
Списки пострадавших
Карта сайта

Собор Бутовских новомучеников

Храм Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове. Новый каменный храм.

Rambler's Top100

А.А.Мановцев. К вершине царского пути (часть 7). Печать E-mail
14.04.2009 г.

А.А.МановцевНа Страстной седмице предлагаем вашему вниманию очередной очерк А.А.Мановцева о страданиях царской семьи - "Первое время при большевиках".

 

Великие княжныОктябрьский переворот 1917 года поначалу никак не отразился на жизни в Тобольске. Банки и другие учреждения работали, до времени никто никого не трогал. Но после разгона Учредительного собрания в январе 1918 г. Тобольскому Совету была прислана инструкция о ликвидации  всех учреждений и организаций Временного Правительства. Тогда частично был сменен и состав охраны царской семьи, при этом удалялись старые солдаты, в большинстве доброжелательно расположенные к узникам, их место заступали новые, присланные из Петрограда и столь же «сознательные», как и солдаты пресловутого 2-го полка. Полковник Е.С. Кобылинский показывал следователю Н. Соколову: «Все и больше и  больше стало прибывать к нам большевиков. В конце концов, Панкратов был объявлен <...> «контрреволюционером» и изгнан солдатами». Сам Панкратов о своем уходе (в конце января 1918 г.) рассказывает скупо, выставляет его как собственное благоразумное решение для успокоения нестроений в «Отряде особого назначения». Совсем он ничего не говорит о последних встречах с царской семьей, лишь указывает число, когда их видел в последний раз. Мертвое равнодушие заметно в строке, завершающей воспоминания комиссара: «Об их судьбе я узнал уже в Чите, куда мы с помощником уехали из Тобольска в начале марта».

Какое-то время, к удовольствию для царской семьи, обязанности комиссара исполнял полковник Кобылинский, потом был прислан некий Дуцман, поселившийся в Корниловском доме и ничем себя не проявлявший; он даже не бывал в «Доме свободы».

Все решал солдатский комитет. Кобылинский рассказывал следователю Соколову, как хотелось комитету проявлять свою власть: «Не знали, к чему придраться. Решили: запретить свите гулять, пусть сидят все и не гуляют.  Стал я доказывать всю нелепость этого. Тогда решили: пусть гуляют, но чтобы сопровождал солдат. Надоело им это и постановили: каждый может гулять в неделю два раза, не более двух часов, без солдат». В Тобольске, бывало, происходили хулиганские нападения на солдат охраны с целью срывания погон, поэтому было решено (с очень небольшим перевесом голосов) - погон не носить, обязать к тому и офицеров. Для полковника Кобылинского это было в такой степени несносно, что он пришел на другой день в штатском. Вот, что он рассказывал Соколову: «Я понял, что больше нет у меня власти, и почувствовал полное свое бессилие. Пошел я в дом и попросил Теглеву доложить Государю, что мне нужно его видеть. Государь принял меня в ее комнате. Я сказал ему: «Ваше Величество, власть выскальзывает из моих рук. С нас сняли погоны. Я не могу быть Вам больше полезным. Если Вы мне разрешите, я хочу уйти. Нервы у меня совершенно растрепались. Я больше не могу». Государь обнял меня за спину одной рукой. На глазах у него навернулись слезы. Он сказал мне: «Евгений Степанович, от себя, от жены и от детей я Вас очень прошу остаться. Вы видите, что мы все терпим. Надо и Вам потерпеть». Потом он обнял меня, и мы поцеловались. Я остался и решил терпеть».

Насколько благим было это решение Кобылинского для царской семьи, показывает следующий случай. Однажды его вызвали в тобольский «совдеп» с выборными от каждой из рот охраны и объявили решение совета: перевести всю царскую семью «на гору», т.е. в тюрьму. Так в Тобольске и говорили: «отправить на горку» означало «посадить в тюрьму». (Стоит упомянуть, что здание тюрьмы находится в двух шагах от Тобольского кремля; один из бывших тюремных корпусов отдан Тобольской семинарии под общежитие, и часть наших паломников останавливалась именно в этом корпусе). Кобылинский не растерялся: «Я заявил этим господам, что охрана царской семьи подчиняется не местному совету, а центру. Это не помогло. Пришлось мне встать на другую почву и говорить, что этого никак нельзя выполнить, т.к. придется тогда переводить в тюрьму и всех солдат нашей охраны, потому что если будет какое-либо нападение, нас некому будет защищать. Солдаты наши загалдели, и совдеп принужден был отступить».

На Крещение царская семья побывала в церкви. Государь вышел в черкеске,  которую носят без погон. Он записал в дневнике: «Погода стояла праздничная, солнечная, тихая. Утром долго посидели в карауле и отводили с ними души. Крестного хода на Иртыш, к сожалению, не видали из-за домов вокруг». Государь, понятно, имеет в виду разговор с солдатами, не разделявшими решения солдатского комитета. На следующий день, в письме сестре Ксении, он делится трезвым соображением: «Всюду происходит та же самая история - два-три скверных коновода мутят и ведут за собою всех остальных».

Алексей и Анастасия. 1916 г.Во второй половине января наступили сильные морозы. Система отопления в губернаторском доме была испорчена предыдущими бесхозяйственными хозяевами, и хотя государь с детьми и приближенными заготавливали дрова в большом количестве (при хорошей погоде это было буквально каждодневным занятием), дом не прогревался.  В один из тех дней Жильяр записал в дневнике: «Говорят, что градусник показывал сегодня ночью больше 300 мороза по Реомюру (370по Цельсию). Ужасный ветер. Спальня великих княжон - настоящий ледник».  Государь, тогда же, пишет сестре Ксении в Крым: «Все дети с Нового года переболели легкою краснухою. Теперь уже давно здоровы и продолжают выходить во всякую погоду. Последние дни были очень холодные, сильнейшая буря с 25-30-градусными морозами. Ветры проникают даже в дом, и температура некоторых комнат доходит до 7 - 80 тепла, например, в зале и в моем кабинете.   Эта темп. в помещениях напомнила мне пребывание зимой и дорогого Георгия (родной брат Государя, скончавшийся на Кавказе от туберкулеза в 1899 г. - А.М.). Но ко всему привыкаешь, одеваемся мы тепло и по утрам сидим в валенках - пока печи не растопятся. Отлично».

Описанные условия жизни не мешали царской семье с увлечением заниматься постановками коротких пьес Гофлектриса. Е.А. Шнейдер пишет в письме П.В.Петрову: «Теперь мы ставим маленькие французские пьески, и Вы можете себе представить, как работает Петр Андреевич (Жильяр - А.М.). Поразил нас своею игрою самый младший (Алексей Николаевич - А.М.), как будто давно выступал на подмостках. Это отличная практика  для французского языка. Были сыграны уже три пьесы. Если бы видели, как мило была устроена улица Хонер: развесили простыни, разрисовали углем двери, окна, вывески, а фонарь был сделан Гиббсом - просто чудо...». Один раз была сыграна пьеса на русском языке: «шутка в одном действии» А.П. Чехова «Медведь». Главные роли исполняли Государь и в. кн. Ольга.

Сидней Гиббс ставил с царскими детьми  пьесы на английском языке. Особой популярностью пользовался фарс Гарри Граттана «Сборы в дорогу». Анастасия играла роль мужа, Мария - жены, Алексей - привратника. Нехитрая фабула сводилась к такой ситуации: муж и жена собираются в дорогу и никак не могут упаковать вещи. Гиббс оставил рассказ о финальной сцене: «Муж распахивает халат, собираясь его снять, - Анастасия надела мой старый халат, - и восклицает: «Но я упаковал брюки и теперь не могу выйти из дома!».  Маленькая великая княжна пришла в восторг от бурных аплодисментов. Она двигалась очень быстро, от сквозняка халат сзади задрался, и зрители увидели ее крепкие ноги, облаченные в шерстяные кальсоны царя. Мы ахнули. Царь с царицей, свита и слуги не смогли сдержать смех.  Бедная Анастасия ничего не могла понять. Все требовали повторного представления, но на этот раз она вела себя более осторожно.  Я никогда не забуду тот вечер. Тогда царица в последний раз смеялась от души». Баронесса С.К.Буксгевден вспоминала: «Великая княжна Анастасия выказала подлинный талант в исполнении комических ролей. Даже императрица смеялась во время этих представлений. Ради своих детей она проявила к постановкам подлинный интерес, переписывала роли и помогала актерам одеваться».

Е.С.Кобылинский12 февраля (ст.ст)  Государь записал в дневнике: «Сегодня пришли телеграммы, извещающие, что большевики <...> должны согласиться на мир на унизительных условиях германского правительства ввиду того, что неприятельские войска движутся вперед и задержать их нечем! Кошмар!». Известие о позорном примирении с немцами было самым горьким переживанием Николая II в заточении. Уже осенью, после неудачи корниловского выступления, Государь признавался Жильяру, что  сожалеет о своем отречении. Вот как пишет Жильяр об этих признаниях: «Он (Государь - А.М.) принял это решение в надежде, что те, кто пожелал его удаления, окажутся способными привести войну к благополучному окончанию и спасти Россию. Он побоялся, чтобы его сопротивление не послужило поводом к гражданской войне в присутствии неприятеля, и не пожелал, чтобы кровь хотя бы одного русского была пролита за него. <...> Он страдал теперь при виде того, что его самоотречение оказалось бесполезным и что он, руководствуясь лишь благом своей родины, на самом деле оказал ей плохую услугу своим уходом. Эта мысль стала преследовать его все сильнее и впоследствии сделалась для него причиной великих нравственных терзаний». (Здесь нельзя не заметить, что до сих пор находятся люди - среди православных! - которые приведенные только что  слова Жильяра принимают с еле скрываемым злорадством: «Хоть поздно, но дошло...»). Очевидно, «впоследствии» означает: «после известия о Брестском мире».

В газетах появились заметки о том, что переговоры в Бресте носят и негласный характер: с немецкой стороны, мол, секретно выдвигается требование переместить царя Николая II и его семью в одну из нейтральных стран. Жильяр вспоминал, как Государыня воскликнула по этому поводу: «Я предпочту умереть в России, чем быть спасенной немцами».

Слова царицы не были «фигурою речи». Царственные узники хорошо понимали опасность своего положения. Однажды (еще в Тобольске!) цесаревич воскликнул: «Если будут убивать, так хотя бы не мучили». Можно думать, что, надеясь на лучшее и желая остаться в России и жить как частные лица, царская семья, в то же время, серьезно готовилась к смерти. Тому есть следующее косвенное свидетельство. Одной из книг духовного содержания, принадлежавших Государыне, был сборник святоотеческих поучений «О терпении скорбей», составленный святит. Игнатием Брянчаниновым, изданный в 1894 г. Книга находилась с царицей и в заточении. В 2004 г. в Москве вышло специальное издание этого сборника, где отмечены все многочисленные подчеркивания, сделанные Государыней. В частности, Александра Федоровна отметила и слова преп.Макария Великого: «...нам заповедано взять крест наш и последовать Христу, что значит быть постоянно готовым к подъятию смерти. Если будем в таком расположении и настроении духа, то, как сказано, будем переносить с великим удобством всякую скорбь, и внутреннюю, и находящую извне». При чтении указанного сборника не остается сомнений: царская семья, сохраняя внешнюю бодрость духа (что у детей могло казаться беспечностью), воспринимала происходившее с ними как Божие попечение об их спасении, как великую пользу для их души. К примеру, царица подчеркивает такие слова Иоанна Лествичника: «Вода, будучи сжата, подымается вверх: так часто случается и с душою. Она, будучи стеснена бедствиями, восходит к Богу и спасается». Следующий отрывок из письма Государыни к А. Вырубовой из Тобольска дает представление о непрекращающейся внутренней работе царицы над собою: «Раздражаюсь все-таки еще. Это мой большой грех, невероятная глупость.  Тудельс (комнатная девушка М.Тутельберг - А.М.) меня иногда безумно раздражает, а это плохо и гадко: она не виновата, что такая. Мне стыдно перед Богом, но когда она не совсем правду говорит, а потом опять, как пастырь, проповедует. О! я тоже слишком тебе знакомая вспыльчивая. Нетрудно большие вещи переносить, но такие мелкие комары несносны».

Подвиг царской семьи был подвигом повседневной жизни в тесноте заточения, с теми людьми, которых им Бог послал... Вдруг та или иная деталь позволяет прикоснуться к их жизни изнутри. К примеру, Татьяна Мельник (Боткина) вспоминает, что генерал Татищев любил рассказывать одни и те же истории по 10-15 раз, так что слушатели порою оказывались не в состоянии сдержать улыбку. С Татищевым связан и такой эпизод, сохраненный для нас Жильяром в одной из февральских записей его дневника 1918 г.: «За вечерним чаем у Их Величеств генерал Татищев выразил свое удивление при виде того, насколько тесно сплочена и проникнута любовью семейная жизнь Государя, Государыни и их детей. Государь, улыбаясь, взглянул на Государыню: «Ты слышишь, что сказал только что Татищев?»  Затем с обычной своей добротой, в которой проскальзывала легкая ирония, он добавил: «Если Вы, Татищев, который был моим генерал-адъютантом и имел столько возможностей составить верное суждение о нас, так мало нас знали, как вы хотите, чтобы мы с Государыней могли обижаться тем, что говорят о нас в газетах?».

Люстра в кабинете царя.Атмосферу одного из зимних вечеров тобольского заточения позволяют почувствовать строки из письма, от 6 февраля (ст.ст.) 1918 г.,  в. княжны Ольги Николаевны в. княгине Ксении Александровне, сестре царя: «Пишу тебе, сидя в коридоре на сундуке; оно как-то теплее и уютнее. Настасья тебя целует. Она сидит около и вяжет чулки. Брат уже лежит. M. Gilliard (Жильяр - А.М.) ему читает что-то вслух до прихода папы и мамы». Немного далее: «Мама уже пошла к брату; Настасья остановила M. Gill по дороге и изводит и дразнит его вовсю. Когда холодно, папа ходит как Ящик (казак Государыни Марии Федоровны, матери царя - А.М.). Как он себя чувствует? Пишут ли ему товарищи? Кланяйся ему от нас всех... Что это я хотела тебе сказать. Да, Панкратова у нас больше нет. Его «збросылы», как говорят наши стрелки...». В письме от 21 февраля (ст ст.) в. княжны Марии Николаевны, также адресованном тете Ксении, читаем: «За этот год научились колоть и пилить. <...> Почти каждое воскресенье играем маленькие пьесы. Теперь уже весь запас вышел, придется повторять. <...> Сестры мешают писать, т.к. пихаются и громко говорят. Вообще, когда мы четыре сидим у себя в комнате, то шуму бывает очень много. Поем хорошие песни, изображаем зурну и пр. и выходит совсем удачно. Папа и сестры идут гулять и меня зовут».

Изображать зурну можно только при очень веселом  расположении духа. У великих княжон, однако,  в этом не было легкомыслия.  В письме от 6 февраля Ольга Николаевна рассказывает тете Ксении о творящихся безобразиях в тобольском крае и замечает: «Столько слышишь удивительного, что если бы не сознание, что все губят и разрушают - можно бы много смеяться».

Откровенное бесчинство коснулось и царской семьи. Жильяр записал в дневнике: «Понедельник 4 марта (Жильяр ставил даты по новому стилю - А.М.). Солдатский комитет решил разрушить ледяную гору, которую мы соорудили (это было такое большое развлечение для детей!), - потому что Государь и Государыня входили на нее, чтобы смотреть оттуда на отъезд солдат 4-го полка. Ежедневно делаются новые придирки, теперь уже как в отношении окружающих, так и самой Царской Семьи. . <...>  Вторник 5 марта. Солдаты пришли вчера, как злоумышленники, - они отлично чувствовали, что делают низость, - чтобы разломать ледяную гору. Дети в отчаянье». По-видимому, такой исход можно было предвидеть, может быть, детям и угрожали, что гору разрушат; ибо вот как пишет о катании с горы Ольга Николаевна, все в том же письме от 6/19 февраля: «Снегу прибавило за последнее время, и гора наша процветает. То совсем небольшая в уровень забора, но и это хорошо, т.к. сверху видим  проходящих и проезжающих. Иногда некоторые останавливаются и глазеют, и если часовой сердитый, то он гоняет их вовсю. Мы сейчас же и сами скатываемся, во-первых, чтоб не набиралась толпа, а потом, чтобы нас самих не попросили, что довольно скучно, но все пока благополучно».   Интересно, что слово «скучно» в смысле «весьма и весьма неприятно» постоянно употребляли в письмах и Государыня, и великие княжны. Буквально за день до разрушения горы в. княжна Ольга пишет своей подруге Маргарите Хитрово: «Все у нас по старому, т.ч. совершенно не о чем писать. В церковь больше не пускают, а то все то же. От нечего делать начала в саду колоть дрова, но не могу сказать, чтоб у меня это особенно хорошо выходило. Брат и Коля Деревенко роют в снегу какие-то окопы и туннели, куда нужно заползать на животе, и очень довольны своей работой. <...> Сегодня весь день шел снег, и совсем тепло. Возились на горе (должно быть в последний раз, т.к., по-видимому, ее собираются отставить)... ха, ха, ха!!! Много глупого делается на белом свете!» Недели через две, уже Великим постом, Анастасия пишет тете Ксении: «Эти дни у нас почти все время солнце, и уже начинает греть, так приятно! Стараемся поэтому больше быть на воздухе. - С горы мы больше не катаемся, (хотя она еще стоит), так как ее испортили и прокопали поперек канаву, для того, чтоб мы не ездили, ну и пусть; кажется, на этом пока успокоились, т.к. уже давно она многим, кажется, мозолила глаза. Ужасно глупо и слабо, правда? - Ну а мы теперь нашли себе новое занятие, пилим, рубим и колем дрова, это полезно и очень весело работать. Уже выходит довольно хорошо. И этим мы еще многим помогаем, а нам это развлечение. Чистим еще дорожки и подъезд, превратились в дворников». Обращает внимание незлобие царевен: поступок солдат для них - «глупость и слабость». В Анастасии (как об этом и говорили впоследствии знавшие ее в это время) чувствуется совсем еще ребенок: «и этим мы еще многим помогаем, а нам это развлечение». Поскольку она только что говорила о многих физических упражнениях, то несколько путано сетует далее на свою фигуру (стала в заточении «кубышкой», как все вспоминали): «Пока я еще не обратилась в слона, но это еще может быть в скором будущем, уж не знаю почему вдруг, может быть, мало движений, хотя не знаю. - <...> Мы все на этой неделе говеем и сами поем у нас дома. Были в церкви, наконец. И причаститься тоже можно будет там».

После Крещения, по решению солдатского комитета, царскую семью в церковь не пускали. Разрешалось приглашать священника и совершать вечернее богослужение и обедницу в доме. Мария Николаевна пишет, в середине февраля (ст.ст.), одному из бывших раненых офицеров, которого она знала по Царскому Селу: «Происходит это в зале - довольно уютно устраиваем церковь из своих образов,  но все же это не так хорошо, как в церкви. Вспоминаем с грустью Феодоровский собор. Помните, как все мы говели в нижнем (пещерном) храме? Там всегда бывало какое-то чудное настроение. Теперь не знаем, как будем говеть. Скоро уже пост». В другом письме Марии Николаевны читаем: «Собираемся петь во время службы, но регент еще не был, т.ч. не знаем, успеем ли петь в субботу».

Государыня и дочери переживали, получится ли у них петь, как надо.

Корпус общежития тобольской семинармм, бывший ранее тюремным корпусом.На третий день после годовщины отречения царя Николая II от престола (Государыня сопровождает в дневнике фразу об этом тремя восклицательными знаками) наступило Прощеное воскресенье. Шел 1918 г., но Тобольск еще жил, как раньше. Государь записал в дневнике в этот день: «До обедницы погулял. Погода была очень хорошая, на солнце таяло. Днем много работали, стрелки 1-го полка тоже помогали. Слышны были все время бубенчики на улицах - тобольские жители катались в санях во всевозможных запряжках по случаю последнего дня масленицы». Забор был высоким, и со двора можно было только слышать бубенчики. Жильяр в этот день записал: «Сегодня воскресенье на Масленице. Все в полном веселье. Под нашими окнами проезжают туда и обратно сани. Звон колокольцев, бубенчиков, звуки гармоник, песни... Дети грустно смотрят на всех этих веселящихся людей. С некоторого времени они начинают скучать и их тяготит заключение. Они ходят кругом двора, окруженного высоким сплошным забором. С тех пор, как их гора разрушена, их единственное развлечение - пилить и рубить дрова».

В этот день П. Жильяр и царская чета обсуждали возможность побега. Приведем продолжение дневниковой записи Жильяра без сокращений:

«Наглость солдат превосходит все, что можно вообразить; ушедших заменили молодыми, у которых самые гнусные замашки.

Их Величества, несмотря на жгучую тревогу, растущую со дня на день, сохраняют надежду, что среди верных им людей найдется несколько человек, которые попытаются их освободить. Никогда еще обстоятельства не были более благоприятными для побега, так как в Тобольске еще нет представительства большевиков. Было бы легко, при соучастии полковника Кобылинского, заранее склоненного в нашу пользу, обмануть наглый и в то же время небрежный надзор наших стражей. Было бы достаточно нескольких энергичных людей, которые действовали бы снаружи по заранее определенному плану и решительно.

Мы неоднократно настаивали перед Государем, чтобы держаться наготове на случай всяких возможностей. Он ставит два условия, которые сильно осложняют дело: он не допускает ни того, чтобы семья была разлучена, ни того, чтобы мы покинули территорию Российской империи.

Государыня говорила мне однажды по этому поводу:

- Я ни за что на свете не хочу покидать России, так как мне кажется, что, если бы нам пришлось уехать за границу, - это значило бы порвать последнюю нить, связывающую нас с прошлым;  мне кажется, что это прошлое погибло бы безвозвратно».

При чтении этих слов невольно вспоминается строчка О. Мандельштама (пусть и безразличного к царской семье): «Кто своею кровью склеит двух столетий позвонки?».

В обстоятельном исследовании П. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до смерти» автор посвящает целую главу вопросу о попытках спасения царской семьи и убедительно показывает, что таких попыток (если говорить всерьез) - не было ни одной!

В холодный деньВ Чистый Понедельник Государыня пишет А. Вырубовой: «Пришлось нам вдруг сегодня утром петь с новым дьяконом, без спевки, шло - ну... Бог помог, но неважно было, после службы с ним пробовали. Даст Бог вечером лучше будет. В С., П. и С. (среду, пятницу и субботу - А.М.) можно в 8 час. утра в церковь. Радость!! Утешение!! А другие дни придется нам 5 женщинам (т.е. Государыне и ее дочерям - А.М.) петь. Вспоминаю Ливадию и Ореанду (в Крыму царица с царевнами в первый раз выступали как церковные певчие - А.М.). Так удивительно на солнце тепло. На этой неделе будем вечера одни с детьми (первый раз), так как надо раньше спать и хотим «хорошие» вещи читать и вышивать. <...>

Ничего нового не знаю - сердце страдает, а на душе светло, чувствую близость Творца Небесного, Который своих не оставляет Своей милостью. Но что делается в Москве!! Боже, помоги!»

В этот же день пришло известие о заключении Брестского мира. Жильяр впоследствии говорил Н. Соколову: «... этим договором Его Величество был подавлен как тяжким горем.  В это именно время Государь несколько раз вел со мной разговоры на политические темы, чего <...> он не позволял себе ранее. Видно было, что его душа искала общения с другой душой, чтобы найти себе облегчение. <...> До Брестского договора Государь верил в будущее благополучие России. После же этого договора он, видимо, потерял эту веру».

В среду на первой неделе поста Государь записал: «Наконец, после двухмесячного перерыва, попали снова в церковь к преждеосвященной литургии. Служил священник о.Владимир Хлынов,  а не о.Алексей. Пели обыкновенные певчие знакомые, любимые наши напевы». Видимо, Государь, как и Ольга Николаевна, не любил концертное пение.

В пятницу 9 марта (ст.ст.) Государь пишет: «А сегодня годовщина моего приезда в Царское Село и заключения с семьей в Александровском дворце. Невольно вспоминаешь этот прошедший тяжелый год! А что еще ожидает всех нас впереди? Все в руце Божией! На Него только все упование наше.  В 8 час. пошли к обедне. День провели, как всегда. Обедали в 7 час., затем была вечерня и после нее исповедь в зале: детей, свиты, людей и наша».

В субботу: «В 7 ½  пошли к обедне, за которой причастились Св. Христовых Тайн со всеми нашими. Хор пел на редкость. Вернулись к 9 час. домой. После чая погуляли. Погода стояла весенняя, таяло в тени. Днем много работали. В 9 час. была всенощная дома. Спать хотелось очень».

В воскресенье 11 марта: «Чудный весенний день. Выспались за оба дня отлично. В 11 ½  была обедница.  На первой неделе начал читать Библию сначала». В этот же день Государыня пишет матери одного из самых дорогих для нее бывших раненых, М.М. Сыробоярской: «Говели на этой неделе, и так было хорошо и тихо. Утром и вечером с дьяконом сами пели, но в среду, пятницу и субботу были в церкви (радость), и хор. Пришлось даже пешком идти, так снег дорожку для кресла испортил, но Бог дал силы и сердечные капли помогли. Так Господу благодарна, что нет слов, что дал нам это утешение. Погода хорошая, теплая, сидела на балконе. <...> Слышим много страшного. Расстреляли милого знакомого офицера, бывшего нашего раненого. Не могу об этом спокойно думать. Были такие герои на войне. От ран при смерти совсем были - поправились, и вот как кончилось. Святые мученики. Понимать это не в силах. Но Господь знает, почему нужно, но больно, так больно, больно...  <...> Вышиваем. Теперь опять вечера со всеми проводим, а на той неделе - тихо одни были, и он (Государь - А.М.) читал нам из жизни Николая Чудотворца, пока мы работали».

Зала, превращенная в церковь. Поют монахини из Свято-Иоанновского монастыря под Тобольском. Покрывало сшито Государыней.Очевидно, Государыня имеет в виду вышивку для церкви. В очерке «Последние прогулки на природе» («К вершине царского пути. Часть 3») мы уже приводили отрывок из письма  Государыни А. Вырубовой  от 6 февраля (ст.ст.), где говорится об этом. Приведем его более подробно: «Вышиваем много для церкви, только что кончили белый венок из роз с зелеными листьями и серебряным крестом, чтобы под образ Б. Матери Абалакской повесить. Солнышко блестит, греет днем, и чувствуем, что все-таки Господь не оставит, но спасет, да, спасет. Когда все мрачно и темно кругом и только слезы льются. Вера крепка, дух бодр, чувствую близость Бога. Ангел мой, не скорби - это все должно сбыться. Только Боже, как мне этих невинных жаль, которые гибнут тысячами».

Не все знают, что в конце 1920-х, начале 1930-х годов Марина Цветаева писала «Поэму о Царской Семье». К сожалению, поэма не сохранилась, известны только небольшие отрывки из нее. Об истории создания этой поэмы, авторском чтении ее в Париже и о надеждах на ее обретение будет рассказано в одном из следующих очерков. Само обращение поэта к этой теме есть, на наш взгляд, событие! Цветаева не любила царя, весной 1917 года, к Пасхе, она написала стихи, в которых прямо упрекала Государя в бедах России. Обращаясь к арестованному царю, она говорила горько, но не оскорбительно, ибо восклицала упреки от сердца. В те же пасхальные дни Цветаева  написала стихотворение, ставшее знаменитым после прославления царской семьи в лике мучеников:

 

За Отрока - за Голубя - за Сына,
За царевича младого Алексия
Помолись, церковная Россия!

Очи ангельские вытри.
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий - Димитрий.

Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него - любовной благодати?

Грех отцовский не карай на сыне.
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягненка - Алексия!

4 апреля 1917,
третий день Пасхи

 

Следующий отрывок из «Поэмы о Царской Семье» М. Цветаевой посвящен Государыне Александре Федоровне. У Цветаевой болело сердце за Россию, и она неразрывно связала эту боль с болью за царскую семью:

 

Вот - двое. В могучих руках - караваи.

Проходят, кивают. И - им киваю.

Россия! Не ими загублена - эти

Большие, святые, невинные дети,

Обманутые болтунами столицы.

Какие открытые славные лица

Отечественные. Глаза - нашей Ани!..

Не плачу. Боюсь замочить вышиванье, -

- Зеленые ветки. Анютины глазки -

Для Матери здешней тружусь Абалакской -

Да смилостивится... С приветом и с хлебом

Давно уже скрылись, а все еще следом

Киваю...

(И слезы на пяльцы, и слезы на пальцы,

И слезы на кольца!..) О, Господи, сколько!

Доколе - и сколько?.. О, Господи, сжалься

Над малыми сими! Прости яко вору...

 

Сестре Серафиме - сестра Феодора.

 

Само характерное «спотыкание» цветаевского стиха служит здесь передаче той скорби, которая в столь полной мере присутствует в письмах Государыни времени заточения, в особенности, в письмах А.Вырубовой из Тобольска. «Наша Аня» - это, конечно, Вырубова. Нельзя не подивиться, как смело выразила Цветаева расположение к личности, для всех в то время одиозной. «Сестра Серафима» - также Вырубова, так называла ее порой Государыня. А когда писала ей письма по церковно-славянски, то подписывалась «сестра Феодора».

Но кто же те «двое», о которых говорится в начале отрывка? Это красноармейцы. «Караваи» - скорее всего, поэтический вымысел. Вымысел и то, что царица могла так близко видеть лица проходивших по улице. Так близко никого не подпускали, и семья жила на втором этаже.  Известен такой эпизод из показаний Н.Соколову жены Е.С.Кобылинского, К.М.Битнер: «Когда пришел из Омска какой-то отряд красноармейцев, она видела их и говорила: «Вот, говорят, они нехорошие. Они хорошие. Посмотрите на них. Они вот смотрят, улыбаются. Они хорошие».  Также и  в последнем письме А.Вырубовой из Тобольска (от 10 апреля ст.ст.) Государыня пишет, также о красноармейцах: «Вот 11 человек верхом прошли, хорошие лица - мальчики еще, улыбаются. У охраны комиссара не бывают такие лица».

Лестница в губернаторском доме. Перила сохранились с тех врмеменСтоит продолжить рассказ К.М.Битнер, касаясь темы, которую можно обозначить вопросом: «Была ли царская чета прекраснодушной в отношении к простому народу или главное здесь - их вера в народ?» Думается, было и прекраснодушие, но вера важнее. Клавдия Михайловна говорила Н.Соколову:

«Я могу Вам рассказать про такой случай. Однажды я с ней (с Государыней - А.М.) сильно и горячо поспорила, так что и я, и она расплакались во время спора. Она, не понимая совершенно солдат, их отношения к ним, которого они, конечно, не смели все-таки обнаруживать в глаза, как-то однажды в разговоре со мной стала высказывать эти свои мысли: народ хороший, а вот если бы офицеры были более энергичны, тогда было бы другое. Выходило так, что солдаты - ни в чем не виноваты. Виноваты офицеры, которые не умеют ими управлять. Так после всего, что совершилось за эту войну и революцию с Россией, мог говорить только человек, который не знает и не видит народа. Я и стала убежденно и откровенно ей возражать. Я стала ей говорить, что она не знает, очевидно, что переносили и что переносят сейчас несчастные офицеры от солдат, что она ничего этого не видит сама, и ей, щадя ее, не говорят этого. Видно было, что мои слова идут совершенно вразрез с ее сложившимся убеждением. Она очень волновалась и расплакалась. На меня этот разговор тоже нехорошо подействовал. К вечеру у меня разболелась голова, и я не могла прийти к ним на их детский спектакль. Она прислала ко мне камердинера, звала меня и написала мне письмо, прося меня не сердиться на нее. В этом случае она, по-моему, пылилась вся, какая она была. Она не была вовсе горда в дурном смысле этого слова. Этого и не могло быть в ней, потому что от природы она была умная.  Я могу еще рассказать про один случай ее доброты, как человека. Она меня однажды спросила сама, посылаю ли я деньги моей матери. Как раз было такое время, когда мне матери послать было нечего. Тогда она настояла, чтобы я взяла у нее денег и послала бы моей матери. Я поэтому вот и говорю, что черты ее натуры, которые заставляли видеть в ней царицу, вовсе не были отрицательными чертами: ее гордости, надменности. Она не была такой. Она была именно величественна, как царица».                

Омский отряд вошел в Тобольск во вторник второй недели Поста. П. Жильяр записал в этот день в дневник:  «Отряд в сто с лишком человек прибыл из Омска: это первые большевистские солдаты, вступающие в гарнизон Тобольска. У нас отнята последняя возможность побега».

На четвертой неделе Великого поста заболел Алексей Николаевич. Принято считать, что он ушибся, катаясь на самодельной «лодке» по лестнице губернаторского дома. Так рассказывают и в Тобольске. Порою даже считают, что именно разрушение ледяной горы послужило причиной тому, что мальчик затеял столь опасную игру. Однако он разболелся 30 марта по старому стилю, следовательно, более, чем через месяц после солдатской выходки. Ни у Жильяра, ни в дневниках Государя или Государыни ничего не рассказывается о подобном ушибе. И воспитатель, и царская чета указывают причину - в кашле! Такова гемофилия. Жильяр пишет: «Пятница 12 апреля. Алексей Николаевич остался в постели; со вчерашнего дня он ощущает сильную боль в паху вследствие сделанного им усилия. Он так хорошо чувствовал себя эту зиму! Лишь бы это не было что-нибудь серьезное!»

Увы, заболевание оказалось очень серьезным. Государыня пишет в дневнике 31 марта (ст.ст.): «Бэби из-за болей плохо спал, и его 4 раза стошнило.  Провела весь день с Бэби. - очень сильная боль и тошнота.  <...> Татищев, Валя (Долгоруков - А.М.) и мистер Гиббс переехали жить к нам». Это означало исполнение распоряжения большевистского правительства считать почти всех членов свиты также арестованными и переселить их также в бывший губернаторский дом.

Режим содержания узников становился более жестким. Графиня Анастасия Гендрикова записала в дневнике: «Прислуге запрещен тоже выход из дома. Вообще приказано завести царскосельский режим». Дошло до того, что по настоянию солдат  Е.С.Кобылинский был вынужден время от времени производить обыск в доме. Так однажды было отобрано «холодное оружие» - кинжал у Государя и шашки у Долгорукова и Жильяра. Печально то, что это разрушало доверие между царской семьей и Е.С.Кобылинским. По поводу изъятия кинжала и шашек Государь пишет в дневнике: «Опять Кобылинский объяснил эту меру только необходимостью успокоить стрелков!»

8 апреля (ст.ст.), в день 24-й годовщины помолвки царской четы (это они отмечают оба в своих дневниках), пришло распоряжение из Москвы (ответ на запрос солдатского комитета) о снятии погон Государем и Наследником. Царь решил на прогулки их не надевать, но дома носить. Царица и дочери жгли письма, Мария и Анастасия сожгли дневники.

Скатерть, принадлежавшая Романовым и бывшая с ними в Тобольске. Краеведческий музей г. Тобольска.Цесаревичу становилось то лучше, то хуже. В целом он болел тяжело, хотя о смертельной опасности (как в 1912 году в Спале) речи не было. Государыня пишет А.Вырубовой 6 апреля: «Вчера, наконец, начал немного есть (Алексей - А.М.). Очень похудел, первые дни напоминали Спалу, помнишь? Господь милостив. Владимир Николаевич (Деревенко, врач цесаревича  - А.М.) доволен, может немного двигаться, спина болит, и устал на ней лежать, кости болят. Сижу целый день у него, обыкновенно держу ногу, так что я стала похожа на тень. Конечно, Пасху придется дома встретить, ему легче будет, что вместе.  <...> Всем привет и Христос воскресе. <...> Благословляю, обнимаю горячо. Бэби страшно страдал, ужасно было слышать и видеть, надеюсь, что к Пасхе, может, будет сидеть».

Странно заметить, что Государыня могла предполагать, будто им разрешат встречать Пасху в церкви. Семью опять туда не пускали. Государыня пишет А.Вырубовой: «Сегодня будет обедница (8 апреля, Неделя Марии Египетской - А.М.), но все-таки трудно не бывать в церкви. Ты это лучше всех знаешь, мученица моя маленькая. Не посылаю через А. (одну из служанок - А.М.), так как она обыска ждет... Грустно вечно все твои письма жечь; от тебя все такие хорошие, но что же делать? Не надо привязываться к мирским вещам <...> Храни тебя Христос. Благословляю, обнимаю, ношу в сердце, желаю здоровья, крепости духа».

На следующий день приедет комиссар Яковлев из Москвы, со своим отрядом, который разлучит Государя, Государыню и Марию Николаевну с остальными членами семьи. Яковлев выедет с узниками из Тобольска рано утром в пятницу последней недели поста, прибудет с ними в Тюмень в Вербную Субботу в 9 вечера, и там будет сразу же сделана пересадка на поезд в сторону Екатеринбурга.


 
« Пред.   След. »