Главная страница arrow ГУЛАГ arrow Воспоминания очевидца (Дмитлаг 1936-37 гг.)
Бутовский полигон
Святые новомученики
ГУЛАГ
Судьба человека
Храм
Расписание богослужений
Мемориальный центр "Бутово"
Буклет
Архив документов
Списки пострадавших
Карта сайта

Собор Бутовских новомучеников

Храм Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове. Новый каменный храм.

Rambler's Top100

Воспоминания очевидца (Дмитлаг 1936-37 гг.) Печать E-mail
09.08.2006 г.

Автор воспоминаний - Алексей Комаровский (1914-1988), сын художника-иконописца Владимира Алексеевича Комаровского, расстрелянного и захороненного на Бутовском полигоне. В Дмитлаг Алексей попал в 1936 г. в качестве вольно­наемного после трех лет, проведенных в заключении в Сиблаге.

Во второй половине дня (10 мая) наш поезд подошел к Казанскому вокзалу. С вокзала на вокзал, по Садовому кольцу я переехал на трамвае (на "Букашке"), а от Триумфальной площади (ныне площади Маяковского) с удовольствием прошагал по Тверской-Ямской. Вот он, и Белорусский вокзал... Здравствуй, дорогой, здравствуй! За эти годы ты совсем не из­менился. Помнишь, как в двадцать восьмом здесь встречали Максима Горького? А в тридцать первом, вон с той, крайней платформы мы провожали Осоргиных в Париж (Осоргины - родственники Комаровских; после конфискации родового имения в Калужской губ. жили у Комаровских в их имении Измалково до 1923 г. После ареста в 1925 г. Г. М. Осоргин был сослан на Соловки и там в 1929 г. расстрелян. Весной 1931 г. семья Осоргиных (тринадцать человек), выхлопотав разрешение на отъезд, покинула Россию и поселилась в предместье Парижа Кламаре, где родственник Осоргиных, князь Г Н.Трубецкой, купил небольшую усадьбу и собрал всех родных). Под железными крышами твоих платформ до сих пор ютится сладковатый запах недожженного угля. Как тут все знакомо! Я уселся в первый же дачный поезд и жадно прилип к окну. Пошли не просто знакомые, а родные, дорогие места. Немчиновка, Баковка, а там, за Думновским лесом, Переделки, Измалково... Проехали Перхушково с белой Покровской церковью посреди села. А вот и Жаворонки. Я мчался по 3-й Советской улице (прошу заметить, по 3-й, а не по 2-й, в целях конспирации). Подошел к Страховской даче как бы с тыла, со стороны наших окон. Постоял, прислушался к звукам за окнами, не решаясь постучаться. Ведь здесь сейчас дома меня не ждали. Для них я был в каком-то Карсуне...

...Радости встречи я описывать не буду. Это слишком волнительно, слишком лично. Скажу только, что для меня она была омрачена значительно ухудшимся за эти два с половиной года здоровьем матери.

Примерно за неделю я прописался в Можайске (за 101-м километром) и объехал ряд городов в поисках работы. Но всюду, куда бы я ни обращался, даже в токарной артели на Бородинском поле, от меня сторонились, как от зачумленного. С каждым днем и с каждым новым отказом настроение ухудшалось. В конце концов, на семейном совете было решено, что надо ехать в Дмитров и просить Голицыных, которые там жили, помочь поступить на строительство канала Москва-Волга. Очень не хотелось обратно залезать в эту ГУЛАГовскую систему, но без нее, видно, не устроиться.

Голицыны встретили меня очень приветливо, как родного, и обещали помочь.

Слева — Алеша Комаровский в имении Комаровских Измалково под Москвой. Рис. М. М. Осортной, 1922 Дмитров тех лет был своеобразным центром, в какой-то мере соперничающим с Москвой. В Дмитрове размещалось Управление строительства канала Москва-Волга НКВД СССР Возвращающиеся из лагерей москвичи (а это был последний год, когда из лагерей еще возвращались) не имели права жить ближе, чем за 101-м километром, а тем более в самой Москве. Да и на работу, как и меня, их нигде не принимали. А тут, в городе, расположенном всего за 60 км от Москвы, принимали на работу всех, без исключения и без всяких ограничений. И народ сюда повалил. Наиболее ценным специалистам давали квартиры в Инженерном го­родке, а всем остальным оплачивали частные ком­наты в городе. Управление строительства находилось на особом снабжении, имело отличную столовую, клуб, стадион и другие бытовые учреждения. Уве­личилось количество дачных поездов. От вокзала до Управления была заасфальтирована дорога. По суб­ботам все москвичи, груженные авоськами с про­дуктами, мчались на вокзал. Это был уникальный период в истории Москвы, когда колбаса ехала не из Москвы, а в Москву. Таким образом, из тихого, за­холустного городка за два-три года Дмитров пре­вратился в оживленный центр. Голицыны жили в од­ноэтажном деревянном доме на углу улиц Кро­поткинской и Семенюка, на самом бойком пере­крестке между городом и Управлением строитель­ства. В этом доме жил художник Владимир Михай­лович с семьей и родителями, Анной Сергеевной и Михаилом Владимировичем. В домике рядом жила его сестра, Мария Михайловна (через год она выйдет замуж за Всеволода Степановича Веселовского).Там же, в Дмитрове, отдельно жил младший брат Сергей Михайлович со своей семьей. Но центром был именно этот дом, на улице Семенюка. Семья жила открытым домом, а вернее, двором, так как летом вся жизнь протекала во дворе.

Душой всей семьи был Владимир. Очень общительный, веселый и остроумный, он был радушным хозяином и искренно радовался каждому посетителю. Меня поражало его умение найти тему для разговора, интересующую именно этого гостя. Была ли это природа, искусство, наука или какая-нибудь техническая тема, Владимир вел разговор со знанием дела, как специалист в этой области. Щедрость его души привлекала в этот дом много старых и новых друзей. Привлекала их также особая, русская красота жены Владимира, Елены Пет­ровны, и обаяние его сестры Машеньки. Владимир шутил, что все их знакомые в Дмитрове делятся примерно поровну между поклонниками его жены и сестры. В то лето у них не было дня без гостей. Материально Голицыны жили очень и очень скромно. Анна Сергеевна, пред­видя вечерний наплыл гостей, заранее начинала приготовление большого таза винегрета из бурачков и других овощей. Вечером гости считали за честь съесть у них тарелку винегрета с куском черного хлеба. Когда собирались особо близкие друзья, со стены снималась гитара и под ее аккомпанемент пелись песни и романсы. Пела Елена Петровна, а может быть, и Владимир. Жизнь семьи очень оживляли дети. Их было трое: Еленочка, лет двенадцати, и два мальчика - Мишка и Ларюшка (Илларион Владимирович Голицын - ныне народный художник, академик, известный живописец, график), лет восьми-десяти. На следующий день после моего приезда мы с Машенькой отправились в Управление строительства к начальнику архи­тектурно-планировочного отдела Петру Дмитриевичу Козыреву (См. подробнее: Н. А. Федоров. Жизни всесоюзной дно // Книга Памяти "Бутовский полигон". Вып. 4. С. 12-20). Машенька рассказала ему обо мне и просила принять меня на работу в его отдел. Петр Дмитриевич взял мое корявое заявление и четко начертал: "ОК" ("ОК" - отдел кадров). Прошу оформить". Я горячо поблагодарил его и от­правился на муки в этот самый "ОК". Там всем заправлял известный на все Управление Осипов. Этот маленький чекистик и большой буквоед изматывал всех поступающих до предела. Все же к вечеру, изрядно попотев и испортив много анкет и бумаги, я получил удостоверение работника строи­тельства канала. Это была вещь - куда более ценный документ, чем мой временный паспорт. С этим удостоверением я мог смело разгу­ливать по Москве...

А. В. Комаровский в Бутырской тюрьме, 1932 г. Был арестован в 18 летАнна Сергеевна устроила меня на квартиру к своей знакомой старушке, и я начал работать. Моим начальником и учителем был крупный ленинградский специалист инженер Львович-Кострица. А старшим инженером у меня был заключенный, московский инженер А. Н. Верещетин. Обоим этим инженерам я многим обязан в своем тех­ническом развитии.

В нашем отделе чертежницей работала очень сердобольная жен­щина - Фрида Яковлевна. Была она женой начальника снабжения Дмитлага. Надо полагать, что работала она не из-за денег, а чтобы не си­деть дома одной. Фрида Яковлевна обратила внимание на мой скром­ный, вернее, плачевный гардероб и решила помочь мне одеться. Через своего мужа она достала за баснословно дешевую цену: хром на сапоги, отрез шерсти цвета хаки на брюки и гимнастерку, широкий ремень и длинную кавалерийскую шинель. Спасибо ей за добрую заботу и очень своевременную помощь. Почти до самой войны я ходил в этом обмундировании. Когда я впервые появился в нем у Голицыных, Владимир очень тешился над моим нелепым военизированным видом, хотя в юности сам щеголял в морской форме.

В 1936 году строительство канала вступило в самую напряженную, завершающую ста­дию. Каждый день, в полдень, по местному радио передавались сводки о количестве вынутого за сутки грунта, о количестве уложенного бетона, о передовом на этот день районе и т. д. Не передавали только, сколько заключенных умерло за истекший день. Молодость и чисто животная жажда жизни захватили меня и притупили правильное мировосприятие. За бла­гополучным и оживленным бытом работников Управления, особенно вольнонаемных, не всегда можно было рассмотреть множество человеческих трагедий заключенных, живущих совсем рядом, во временных лагерях, и ежедневно выполняющих рабский, изнурительный труд. Сколько человеческих жизней поглотил канал!

Все земляные работы на канале велись вручную. Грунт на котловане отвозили грабари, да и тачки были еще в ходу. С Яхромских холмов трасса канала напоминала огромный, вытя­нувшийся на необозримые просторы живой муравейник. Ночью этот муравейник освещал­ся огнями множества прожекторов. И так от Волги до Москвы. Картина неповторимая. Недостатка в живой силе не было. ГУЛАГ поставлял ее бесперебойно и в неограниченном количестве. Без преувеличения можно сказать, что канал имени Москвы покоится на костях заключенных. Пройдет всего несколько лет, и канал, наполненный водой, станет последним рубежом обороны в великой битве за Москву.

Самым оживленным местом в Управлении была огромная столовая для вольнонаемных, где вкусно и дешево кормили. В обеденные часы столовая становилась еще и своеобразным клубом, в котором встречались знакомые, работавшие в разных отделах, обменивались новостями и книгами, договаривались о встречах и т. д. А неподалеку от столовой, на той же площади, засаженной цветами, размещался отлично оборудованный клуб. В часы перерыва (с 4 до 8 вечера) в нем демонстрировались новые фильмы. Они шли у нас раньше, чем в Москве. Этим летом тридцать шестого года к строительству канала было приковано вни­мание всей страны. В связи с этим к нам зачастили всякие знаменитости. Приезжали - Лю­бовь Орлова, Отто Юльевич Шмидт, летчики Водопьянов и Молоков, Алексей Толстой, Яхонтов и многие другие. Дмитров стал своеобразным цент­ром притяжения для советской элиты.

Портрет А. В. Комаровского, написанный в заключении в Сиблаге. Худ. Л. И. Соколов, 1935 г.Несмотря на развлечения и вкусную кормежку, работать приходилось с большой отдачей и с большим напряжением. Чертежи прямо со стола шли на стройку. За ними со всех районов приезжали специальные инженеры-кураторы. Мы с Александром Николаевичем Верещетиным проектировали теплоснабжение и вентиляцию сооружений Южного (Мос­ковского) района: Сходненской ГЭС, Сталинской водопро­водной станции и ряда других объектов. Все Управление работало с 9-ти утра до 4-х дня; потом - перерыв до 8-ми и опять работа до 10-11-ти вечера. По субботам работали толь­ко до 4-х без обеденного перерыва и после этого, обгоняя друг друга, спешили на московский поезд. Возвращались в вос­кресенье вечером. Не знаю почему, но именно по воскресным дням в Москву ездил и Владимир Голицын. Все его знакомые знали, что возвращаться он будет восьмичасовым вечерним и непременно сядет в третий от хвоста поезда вагон. Этот вагон наполнялся почти одними голицынскими знакомыми. Влади­мир был великолепным рассказчиком. Паровой поезд шел медленно (больше двух часов), а вагон, освещенный единственным фонарем со свечкой, не дремал, а то и дело взрывался от дружного хохота, вызванного веселыми рассказами художника. На платформе в Дмитрове знакомые быстро прощались и убегали вперед, спеша к семьям. А мы, не торопясь, двигались по городу, минуя Дмитровский собор и земляной вал кремля, приближаясь к их дому. У Владимира болела нога, и он шел, опираясь на палку. Если не ошибаюсь, у него в то время обострился костный туберкулез.

Я очень дорожил возможностью провести субботний вечер и воскресенье дома, в Жаво­ронках. Только там, у кресла больной матери, мне по-настоящему было хорошо. Поэтому буквально каждую субботу, невзирая на погоду, я приезжал домой. Иногда по воскресеньям к нам в гости приезжал Коля Иванов со своей молодой женой Еленой Павловной. Коля также работал на строительстве канала, только не в Дмитрове, а в Карамышеве. Позднее приезжал к нам и Соколов, который к тому времени вернулся в Москву (Н. П. Иванов и художник Соколов - друзья А. В. Комаровского, с которыми он познакомился в заключении в Мариинских лагерях в Сиблаге. Н. П. Иванов после войны поступил в МДА, преподавал в Саратовской семинарии, стал магистром богословия, затем работал в журнале Московской Патриархии). Лагерных друзей я по­знакомил со своей семьей. Одно время Соколов даже работал с отцом. Они вместе распи­сывали большой плафон в аптеке на Страстной, а ныне Пушкинской площади. Этой аптеки уже давно нет, а эскиз плафона еще у нас сохранился.

Но вернемся в Дмитров. Напряжение в работе с каждым днем нарастало. И чаще слу­чалось, что в субботу днем в комнату входила секретарь отдела и объявляла: "Сегодня нормальный рабочий день, завтра нормальный рабочий день". Вздох разочарования разда­вался в комнате. Так летели летние месяцы. Осенью на строительстве канала был объявлен месячник имени наркома Ягоды. Для нас, работников Управления, это означало, что вы­ходные отменяются и вечерняя смена продолжается не до десяти, а до двенадцати ночи. А если хочешь заслужить звание ударника, то лучше задержаться и до часа ночи.

К. Г. Архангельский, один из руководящих работников Дмитлага и МВСНе успел закончиться этот ударный месячник, как Ягода оказался "врагом народа"... Но месячник продолжался. Срочно срывались портреты одного наркома и заменялись портретами нового - Николая Ивановича Ежова. Вообще за портретами, висевшими в общественных местах, надо было бдительно следить. Чуть зазеваешься - и на стене будет висеть "враг народа'.'

К зиме темп проектных работ немного спал. На боль­шинство сооружений, подлежащих сдаче до прихода вол­жской воды, вся документация было выдана, и мы вер­нулись к обычному распорядку дня.

Новый, 1937 год я встречал у Голицыных... Можно ли было тогда думать, что мы встречаем самый кровавый, самый зловещий год в истории нашей Родины? К сожа­лению, это было так.

Зима и начало весны прошли на строительстве в обычной напряженной работе. К се­редине года намечалось открыть судоходство на канале. В двадцатых числах апреля канал посетил сам Сталин. Он приехал со свитой, без предупреждения, в район 4-го и 3-го шлюзов у станции Яхрома. Возможно, Сталин не хотел встречаться с руководством строительства, которое он уже обрек на смерть, или по другим причинам, не знаю, но приезд его был неожиданным и молниеносным. Главным инженером этого района был мой однофамилец Комаровский, который случайно оказался на месте. Он встретил Сталина и давал ему все пояснения. Быстро осмотрев сооружения, с которых к тому времени уже были сняты леса и на которых не оставалось ни одного заключенного, не заезжая в Дмитров, Политбюро укатило обратно в Москву. На другой день все газеты поместили фотографию Сталина и дающего ему объяснения Комаровского - на фоне красивых зданий 3-го шлюза. Для Кома-ровского это посещение было счастливым. Сталин запомнил этого энергичного инженера с хорошо поставленным грудным голосом. Дальнейшая карьера Комаровского росла, как на дрожжах. Закончил он ее в чине генерала армии.

Рядовой сотрудник НКВД, встречающий очередной этап заключенных, прибывших в ДмитлагЧерез несколько дней мы встречали в Дмитрове 1-е Мая. Хорошо запомнились мне эти дни. Как всегда, накануне в клубе проходило торжественное собрание. В президиуме, на сцене, украшенной огромными букетами живых цветов, сидело все чекистское руководство во главе с начальником Управления Фириным (Торжественное собрание с участием Фирина, о котором пишет автор, могло состояться не позднее 27.04.1937 г. и не столько по поводу Первомая, сколько по поводу прохождения первой флотилии по каналу; оно было намечено на 30 апреля. С. Фирин был арестован за два дня до этого - 28 апреля. - Ред.) и начальником политуправления Пузицким. Грудь каждого из чекистов соперничала с грудью соседа по количеству орденов Ленина. У каждого их было штук по пять, по восемь. А количество ромбов в петлицах колебалось от двух до четырех. Всего в президиуме сидело человек двадцать. Словом, зрелище было внушитель­ным. После торжественной части был дан великолепный концерт силами лучших московских артистов. Огромный зал клуба был переполнен. Перед началом концерта Пузицкий, об­ращаясь к присутствующим, просил, чтобы завтра утром, также дружно, все без опоздания вышли на демонстрацию. Просить и не нужно было. Задолго до назначенного часа все сотрудники Управления явились на демонстрацию. Каково же было наше удивление, когда мы увидели на трибуне одинокую фигуру человека в штатском. И не увидели ни одной знакомой фигуры в форме. Тут же по рядам демонстрантов пополз слух: "Ночью все руководство арестовано и увезено в Москву". В дальнейшем этот слух подтвердился. Весь вчерашний президиум навсегда исчез. К сожалению, вместе с ним исчезли, а затем и погибли многие, многие другие работники Управления, в том числе и начальник нашего отдела Петр Дмитриевич Козырев. Вечная ему память.

Когда 3 мая мы пришли на работу, Управление выглядело странно. Окна в кабинетах на­чальства были распахнуты, по коридорам гулял ветер. Все, не арестованные начальники среднего звена, имели растерянный вид и не знали, с чего начинать. По логике мышления тех лет нужно было начать с митинга, осуждающего "изменников". Но, к счастью, человеческая порядочность восторжествовала и этого не произошло. Проходя в свою рабочую комнату, я заглянул одним глазом в приоткрытую дверь кабинета главного архитектора канала Москва-Волга Фридлянда (Фридлянд Иосиф Соломонович (1898 -1937), окончил архитектурное отделение МВТИ им. Баумана. С 1935 г. гл. архитектор МВС. Был зятем наркома НКВД Г Ягоды. Арестован 06.05.1937 г., расстрелян 20.06.1937 г. Креми­рован, место захоронения праха - Донское кладбище). Для нас, рядовых работников, этот кабинет был всегда запретным. Сейчас в нем все было кверху дном. В открытые окна дул ветер и раскачивал огромный макет канала. Макет сорвался с петли и держался на одном гвозде. Он качался на фоне темно-синей стены, царапая ее и оставляя белесый след. С длинного лакированного стола была напо­ловину сдернута зеленая скатерть. Со столиков между окон свалены макеты отдельных сооружений канала, часть из них раскололась. По полу ветер гонял, точно играя, листы ват­мана. Словом, кабинет был готовой натурой, достойной кисти передвижников, падких на такие темы...

Шли дни, и события Первомая отодвигались на задний план. Вскоре появился и новый начальник строительства. Им стал первый заместитель нового наркома Ежова - Берман. Пройдет какое-то время, и этот начальник исчезнет вслед за своим предшественником (Берман Матвей Давыдович (1898-1939), нач. ГУЛАГа, затем нач. Управления строительства канала Москва-Волга, нарком связи. Перед арестом жил в Доме правительства на ул. Серафимовича, д. 2, кв. 141. Военной кол­легией Верховного суда приговорен к высшей мере наказания, расстрелян 0703.1939 г. Кремирован, место захо­ронения праха - Донское кладбище). Но это - впереди.

К июлю канал Москва-Волга был полностью закончен, опробован и готов к судоходству. 15 июля правительство устроило для строителей большой праздник в Центральном парке культуры и отдыха в Москве. От каждого района, соответствующего номеру шлюза, в столицу плыл свой теплоход с лучшими строителями (разумеется, вольнонаемными) во главе с начальником района. Рано утром, от берегов Волги, от подножья грандиозного монумента Сталину отплыл первый белоснежный теплоход. После шлюза № 2 к нему присоединился второй. В Дмитрове флотилию возглавил флагман - теплоход "Иосиф Сталин". На нем плыли лучшие люди Управления, в том числе и я. Пригласительный билет был получен мною по блату. Возглавляли делегацию трое: новый начальник строительства Берман, его замес­титель Успенский (Успенский Дмитрий Владимирович (1902- 1990-е гг.). В середине 20-х гг. попал в Соловки за убийство отца-священника. С 1928 г. - нач. клуба 4-го Особого Соловецкого полка. Занимал руководящие должности в СЛОНе и Белбалтлаге. С 1936 г. - зам. нач. Дмитлага, в июле-августе 1937 г. - врио нач. Управления эксплуатации канала. Имел множество государственных наград) и главный инженер С. Я. Жук. В Яхроме присоединился еще один теплоход от третьего района и т. д. Днем флотилия в составе семи теплоходов подошла к шестому шлюзу в Икше. Три других теплохода от южных районов ожидали нас в Химках, курсируя по водной глади хранилища. Шестой шлюз является последним в северной подъ­емной лестнице канала, и с него начинается так называемый водораздельный бьеф, состоящий из целой системы водохранилищ. Поэтому при последнем шлюзовании в Икше на берег сошло все начальство и многие пассажиры, в основном молодежь. Все с интересом наблюдали, как с шумом наполняется водой камера шлюза. Мало кто заметил, как от шести черных "эмок", укрывшихся в тени одной из башен шлюза, отделилась группа командиров среднего звена. Эти командиры подошли к начальникам районов и пригласили их в машины. Только мы их и видели! Машины запылили по Дмитровскому шоссе на Лубянку, а мы белоснежной стайкой поплыли в Химки. Это была последняя подобная акция на стро­ительстве канала. Почему она проводилась с такой открытой наглостью - мне до сих пор непонятно. Праздничное настроение было сломлено. Пассажиры теплоходов помрачнели и примолкли. На гранитных ступеньках Речного вокзала, озаряемый светом рубиновой звезды, флотилию встречал сам Ежов. От такой "приятной" встречи можно был поежиться. После митинга под гром оркестров все разошлись по автобусам и через всю Москву покатили в Зеленый театр ЦПКиО. Там для нас пела Русланова и другие артисты. Концерт вел веселый Гаркави. Гремела музыка... Но, несмотря на развлечения, настроение не улучшалось. К тому же вечером стало прохладно и пошел моросящий дождик. Последним пригородным поездом я уехал в Жаворонки.

Помню последний приезд отца ко мне в Дмитров. Это было в конце августа. Он иногда приезжал взять у меня денег. Застал я его у себя в квартире в горячем, но доброжелательном споре со взрослыми сыновьями моей хозяйки...

Я проводил отца на поезд. У него было хорошее настроение. Он шутил и что-то рас­сказывал. Ему предстояла интересная и, главное, денежная работа по монументальной жи­вописи с каким-то известным архитектором. Посадил его в вагон. Мы простились. Это была наша последняя встреча. В субботу, приехав домой, я узнал, что за день до этого у нас был обыск и отца арестовали. Внутри все оборвалось. У меня даже не нашлось слов, чтобы утешить мать. Я почувствовал, что это - все. Так оно и было. Больше отца мы не увидели. Одновременно с ним в Жаворонках было арестовано много людей, даже не знакомых друг с другом. Шел массовый террор...

В сентябре 1937 года в Дмитрове меня повесткой вызвали в милицию. Там у меня по­требовали незадолго до этого полученный трехгодичный паспорт и жирной фиолетовой мастикой поставили в нем штамп. В штампе значилось: "На основании такого-то поста­новления покинуть Дмитров в двадцать четыре часа". Число и подпись. С дмитровским пе­риодом все было кончено. Разумеется, по сравнению с арестом, это был просто гуманный жест. Надо было думать, что делать дальше. Ведь теперь на мне лежала ответственность за семью...

Л. Комаровский Вильнюс-Москва 1985-1986 гг.


 
След. »