Главная страница arrow Судьба человека arrow Огонь по своим
Бутовский полигон
Святые новомученики
ГУЛАГ
Судьба человека
Храм
Расписание богослужений
Мемориальный центр "Бутово"
Буклет
Архив документов
Списки пострадавших
Карта сайта

Собор Бутовских новомучеников

Храм Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове. Новый каменный храм.

Rambler's Top100

Огонь по своим Печать E-mail
01.06.2006 г.

Cобытия 1937 - 1938 гг. в современном общественном сознании прочно ассоциируются с органами НКВД, которым решениями Политбюро ЦК ВКП(б) было поручено проведение "большой чистки" в Советском Союзе. Между тем многие из тех, кто гордо именовал себя "наркомвнудельцами" - пожарники, архивисты, работники ЗАГС - не только не имели представления о масштабах проводимой акции, но и сами становились ее жертвами. Особое место в этом списке занимают сотрудники Управления рабоче-крестьянской милиции (УРКМ). С одной стороны, они внесли немалый вклад в реализацию предписанных свыше "лимитов" - достаточно вспомнить о расстрелянных по уголовным и смешанным статьям, которых только в Бутово более пяти с половиной тысяч (См. Книга Памяти "Бутовский полигон". 1937-1938. - М.: Also, 2002. Вып. 6. С. 195-199. ). С другой - по их рядам смер­тельная чистка прошлась с особым размахом и тщательностью, не щадя ни простого пос­тового, ни корифеев уголовного розыска. Об этих жертвах массовых репрессий, равно как об их палачах, и пойдет речь ниже.

Удар по работникам милиции опроверг традиционное для России представление о не­уязвимости служителей закона. Расправа над работниками милиции в каком-то смысле рабо­тала на укрепление сталинской системы, в которой не должно было быть профессий и соци­альных групп, свободных от страха перед всемогущим вождем. В то же время безвозвратные кадровые потери в структурах УРКМ ослабили его боеспособность, привели к временной де­морализации тех, кто являлись коллегами репрессированных.

Просмотр архивно-следственных дел показывает, что чистка в органах милиции Москвы проводилась с особой жестокостью - и по количеству репрессированных, и по методам, ко­торыми добывались (вернее, выбивались) вымышленные признания. Сейчас уже трудно ска­зать, какую роль в этом играли взаимоотношения двух родственных структур, не так давно (в 1934 г.) объединенных под крышей одного наркомата. Фактически наркомат госбезопасности вел огонь по своим.

Увертюра к милицейскому делу

Историки продолжают спорить о побудительных мотивах сталинских репрессий в 1936-1938 гг., выделяя в их ходе два этапа, которые частично наложились друг на друга: удар по партийно-государственным кадрам (зачастую упрощенно трактуемый как репрессии против "ленинской гвардии") и "массовые операции", начавшиеся летом 1937 г. Несмотря на общий итог - лагеря и расстрелы, каждый из этапов имел свои рациональные задачи, конечно, в их сталинско-ежовском понимании, свою специфику в механизме репрессий (по­казательные процессы - заочное осуждение) и в идеологическом обрамлении. Репрессии против работников столичной милиции соединили в себе элементы обоих этапов "большого террора", став той маленькой каплей, в которой отразился весь его страшный облик.

Одним из слабых мест сталинской диктатуры являлись отбор и смена кадров. Демо­кратические процедуры выборов давно превратились в фарс, аппарат ЦК ВКП(б) был не в состоянии уследить за каждым из представителей партийно-государственной номенклатуры. За масштабными чистками рубежа 30-х гг. последовал период кадрового застоя, который сопровождался складыванием неформальных групп взаимной поддержки на всех уровнях власти, которые политологи называют кланами. Сталин в переписке со своими соратниками метал громы и молнии в адрес "героев ведомственности", грозя им самими страшными ка­рами. Судьбы отдельных людей на фоне государственных интересов представлялись вождю не имеющими никакого значения. Так, узнав об очередном кризисе на железнодорожном транспорте, он писал Л. М. Кагановичу 19 сентября 1931 г.:

Пока в Транспорте сидит шайка самовлюбленных и самодовольных бюрокра­тов типа Рухимовича, по-меньшевистски издевающихся над постановлениями ЦК и сеющих кругом разлагающий скептицизм, - постановления ЦК будут класть под сукно. Надо эту шайку разгромить... Новых людей, верящих в наше дело и могущих с успехом заменить бюрократов - всегда можно найти в нашей партии, если по­искать серьезно (Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 35.).

Иных способов борьбы с бюрократизмом и кастовой обособленностью своих собст­венных выдвиженцев, кроме чисток и репрессий, в политическом багаже у Сталина не было. Его стремление выстроить вертикаль власти, абсолютно преданной вождю, встречало сопротивление на каждом этаже чиновничьей иерархии. И это было вполне объяснимо. Партийный или государственный чиновник был окружен сонмом проверяющих инстанций, каждая из которых без труда могла найти в его работе и компромат, и криминал: один неверный шаг мог перечеркнуть все прошлые заслуги. В этих условиях отбор "своих людей" и их круговая порука выступали защитной реакцией номенклатурных кадров на неблаго­приятные условия окружающей среды.

Важным фактором, способствовавшим расцвету устойчивых групп, связанных как слу­жебными, так и неформальными отношениями, были постоянные "переброски" руководящих кадров на новое место работы. За каждым из них туда же отправлялась команда "своих людей", позволявшая быстрее освоиться в экстремальных условиях. Информация о "темных пятнах" в биографии того или иного подчиненного гарантировала начальнику его абсолют­ную преданность, позволяла поручать ему выполнение заданий, выходивших за рамки слу­жебных обязанностей, а иногда и противоречивших букве "социалистической законности", пусть даже образца 30-х гг.

Складывание тех или иных кланов происходило разными способами, но почти всегда ка­тализатором являлись давнее знакомство, совместная подпольная работа, участие в граж­данской войне, земляческие, национальные связи. Последнее обстоятельство и предста­влялось Сталину наиболее опасным, именно по "националам" был нанесен основной удар как на номенклатурном, так и на массовом этапе террора. Значительную часть этой категории советских граждан составляли выходцы из Латвии. Латышские стрелки когда-то составляли гордость Красной Армии, они охраняли Кремль, поезд председателя Реввоенсовета, их бросали на самые ответственные участки гражданской войны. Оставшись без родины, они держались вместе и в послереволюционную эпоху, оседая, как правило, в силовых структурах - ВЧК, РККА, в органах милиции. Репрессии 1937 г. "рассчитались" со многими из них за верную службу.

Латыш Яков Иванович Дектор после демобилизации стал начальником школы ми­лицейского комсостава в Москве. Он был знаком с кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б) Яном Рудзутаком еще с 1923 г., когда они вместе служили в Ташкенте. Старые знакомые изредка собирались на даче в Успенском, пели песни на родном языке, обсуждали новости из Латвии, ставшей не­зависимым государством.

Повестка на заседание тройки при УНКВД по МО Арест Рудзутака (На место Рудзутака в Политбюро ЦК ВКП(б) в октябре 1937 г. был избран нарком внутренних дел Н. И. Ежов.) в начале 1937 г. задал масштаб последующих репрессий против латышей. Многие из его соратников поте­ряли последнюю опору в борьбе за выжи­вание. Пост, что занимал Яков Дектор, дав­но уже вызывал зависть недоброжелателей, которые поговаривали о латышском земля­честве, оккупировавшем органы внутрен­них дел. Новый начальник УРКМ Москвы А. П. Панов направил 8 июля 1937 г. в Уп­равление госбезопасности справку о состо­янии дел в школе милиции: в ней указы­валось на наличие там "контрреволюцион­ной шпионской организации" (Панова арестуют 5 ноября 1939 г., и следствие по его делу будет в деталях повторять сценарий контррево­люционного заговора, только на сей раз без "национальной окраски". По решению Военной коллегии Верховного суда СССР от 8 июля 1941 г. Панов был расстрелян). Это пред­определило судьбу Дектора. 1 августа он был снят со своего поста, через некоторе время исключен из партии со стандартной формулировкой "за связь с врагами наро­да" и 10 сентября арестован. Вместе с ним попал на Лубянку казначей школы И. И. Земинский (в следственном деле два варианта этой фамилии: Земинский и Зиминский), вся вина которого заключалась в том, что в 1929-1930 гг. он работал истоп­ником на даче "врага народа" Рудзутака.

Почти два месяца бились в 4 отделении 3 отдела УГБ УНКВД МО (отдел занимался борьбой со шпионажем), но так и не получили от Дектора нужных показаний. Он признавал, что "ходил к Рудзутаку на дачу смотреть в столовой кино", но не более того. На допросах в декабре 1937 г. речь шла о контактах в латышском клубе, но и он дал нулевой результат. На Дектора и Земинского уже было заготовлено обвинительное заключение с достаточно "скромными" обвинениями в контрреволюционной агитации, но в последний момент дело решили "заморозить".

По аналогичному с латышским сценарию начиналась и польская операция в органах милиции. Областное Управление госбезопасности уже 16 мая 1937 г. арестовало поляка Адама Шипровского, которому предстояло стать руководителем "Польской организации войсковой" (ПОВ) в органах столичной милиции. Он являлся секретарем Московской партийной организации УРКМ, а потому любой разбор персональных дел в парткоме трактовался следователями госбезопасности как вербовка в мифическую шпионскую организацию. Шипровский не признавал себя виновным на протяжении шести допросов, затем несколько раз отказывался от вымученных признаний. Отметим, что допрос, на котором Шипровский "раскололся", вел начальник 3 отделения 3 отдела УГБ УНКВД МО А. О. Постель; его имя в будущем - одно из главных в организации массовых репрессий против работников милиции.

Победные донесения рядовых работников госбезопасности о раскрытии все новых шпи­онских сетей подталкивали руководство СССР к принятию радикальных решений по окон­чательному искоренению потенциальной "пятой колонны". 11 августа 1937 г. появился при­каз наркома НКВД Ежова о "полной ликвидации незатронутой до сих пор широкой ди-версионно-повстанческой низовки ПОВ и основных людских контингентов польской раз­ведки в СССР". Началась одна из самых страшных операций в истории сталинских ре­прессий (См. подробнее: Петров, Рогинский. Польская операция НКВД. 1937-1938 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. М.. 1997. С. 22-43.).

Свидетельство преступной фальсификации следственных дел сотрудниками НКВД. Две справки на арест, где контрреволюционная националистическая организация, руководимая Дектором и Динсбергом, названа в одном случае польской, в другом — латышской. В левом верхнем углу видна зачеркнутая фамилия смещенного с поста зам. наркома ВД С. Реденса. Во втором документе уже напечата фамилия сменившего его Заковского Сотрудники московской милиции, объединенные следователем в подпольную группу под руководством Шипровского, стали одними из ее первых жертв. Среди них были и поляки, и уроженцы Польши других национальностей, и просто лица, побывавшие в польском плену в ходе войны 1920 г. Хотя большинство из них так и не дало признательных показаний, все шестнадцать участников этой мифической группы были приговорены к расстрелу в один день - 28 августа 1937 г. Этот урок не прошел бесследно - от него, как круги по воде, стали расходиться все новые и все более массовые операции против работников милиции.

Назначенный в августе заместителем наркома внутренних дел и начальником УРКМ Москвы В. В. Чернышев первым делом потребовал активизировать работу по проверке личного состава милиции и оперативных работников, которая была возложена на Особую инспекцию. Ее сотрудники действовали по анкетному принципу, отбирая людей с "за­граничной" национальностью или местом рождения. В ряде случаев они подвергались аресту по ордеру Особой инспекции, а затем их дела передавались для доследования в Управление госбезопасности.

Осенью 1937 г. многие из будущих жертв милицейского дела, которым не повезло с этими пунктами личной биографии, были только лишь уволены из органов внутренних дел. В лучшем случае их отправляли на пенсию по возрасту или "за невозможностью дальнейшего использования", но встречались и более откровенные формулировки, Так, в приказе об увольнении И. Е. Вуцина было написано черным по белому: "как уроженец заграницы". Бывшие милиционеры, оперативники высокой квалификации, становились завхозами и ко­мендантами, подрабатывали где придется, уезжали из столицы. Самые проницательные по­нимали, что увольнением дело не ограничится, и со страхом ждали новых испытаний. Ждать пришлось не слишком долго.

Второй заход

Списки сотрудников столичного УРКМ с "темными пятнами" в биографии легли на стол Л. М. Заковского, который 20 января 1938 г. был назначен начальником Управления внутренних дел Московской области. Он занимал этот пост всего два месяца, но именно на это время пришелся пик репрессий против "враждебных национальностей". Особую пикант­ность ситуации придавало то обстоятельство, что сам Заковский (настоящее имя Генрих Эрнестович Штубис) был латышом.

Уже в первые дни своей работы в новой должности руководитель УНКВД МО усилил нажим на свой аппарат, чтобы любой ценой выйти на плановый уровень в проведении "на­циональных операций". На руководящие должности были выдвинуты работники, готовые вы­полнить любое поручение, в том числе и уже известный нам Постель, возглавивший 5 от­деление контрразведывательного отдела. Ему и был передан Дектор как удобная фигура для масшабного "разворота дела", как говорили тогда оперативные работники.

Сколько и как "обрабатывали" бывшего начальника школы милиции Дектора - нам не­известно. Согласно устному распоряжению начальства, допросы, в ходе которых обвиняемый отказывался от признаний, не фиксировались протоколом. Признание было получено По­стелем от Дектора 7 февраля 1938 г. В нем уже содержалась готовая схема латышского заговора в органах милиции. Известные всем факты Постель препарировал в антисовет­ском ключе. Из застолий получились сборища заговорщиков, из приема на работу по блату - протаскивание контрреволюционных кадров. Дектор оказался очень выигрышной фигурой для "разворота" милицейского дела, так как в его школе проходил переподготовку весь офицерский состав УРКМ. Сам он, по воле Постеля, был посвящен в заговор с 1932 г.:

Передо мной была поставлена задана создать из латышского комсостава ми­лиции кадры, могущие в момент вооруженного восстания явиться организаторами боевых повстанческих групп по захвату правительственных мест и аресту став­ленников Сталинского руководства, и я эту задачу выполнил (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-33038. Здесь и далее - орфография подлинников).

Не исключено, что выдвижение Дектора в руководители латышской контрреволю­ционной организации было связано с отказом сотрудничать со следствием главной кан­дидатуры на эту роль - Ф. Ф. Динсберга, арестованного 28 января 1938 г. Санкция на его арест была получена Постелем за неделю до этого, в день назначения Заковского на должность начальника УНКВД МО. К Динсбергу оперативники из госбезопасности присматривались давно - латыш по национальности, в 1920 г. он находился под арестом в Риге, следователь­но, "завербован в шпионы". Кроме того, Динсберг был начальником одного из отделений уголовного розыска, а самое главное, являлся членом парткома УРКМ, значит, подходил на роль резидента.

Первый подход к Динсбергу закончился неудачей - на допросе 28 декабря 1937 г. вы­яснилось, что он действительно находился в латвийской тюрьме, и более того - был при­говорен к смертной казни за подпольную работу и подготовку первомайской демонстрации; только после вмешательства советского правительства Динсберга обменяли на латышских пленных и отправили в Россию. После этого допроса Динсберга оставили в покое, но лишь на месяц; его не спасло ни революционное прошлое, ни то, что он долгие годы сам работал в ОГПУ

Латышский коммунист три недели сопротивлялся давлению следствия - для начала 1938 г. срок огромный. Мы уже никогда не узнаем, чего ему стоило это сопротивление. За­писанный Постелем 19 февраля протокол признаний больше походил на руководство к действию при развороте милицейской операции. Динсберг согласился с тем, что был завер­бован латышской полицией в 1920 г., а затем вторично - Дектором в 1935 г.; что являлся главой контрреволюционной организации, которая готовила вооруженное восстание в Мос­кве с целью свержения советской власти, и занимался вербовкой в повстанческие отряды.

Последнее утверждение было чрезвычайно важно для подготовки дальнейших репрес­сий - оно позволяло составлять безразмерный протокол, вписывая в него по очереди всех латышей, поименованных в списке Заковского. Их "вербовка" Динсбергом проходила, как правило, в ходе разбора персональных дел в партийной организации. Тот факт, что его при­знания в отдельных местах слово в слово повторяли протокол допроса Дектора, не смущал ни самого Постеля, ни его начальство. Все сотрудники его отделения получили копии обоих допросов и действовали по той же программе.

Массовые аресты в УРКМ Москвы и его районных управлениях начались во второй половине февраля 1938 г. До начала марта в Таганскую тюрьму было отправлено уже более пятидесяти работников милиции. Дальнейшая динамика развивалась по нарастающей. Только в один день, 12 марта 1938 г., было арестовано более двадцати человек. Справки на арест сочинялись, как говорилось на служебном жаргоне, "из воздуха", и утверждались задним числом. В них арестованных заранее распределяли в одну из двух мифических организаций - латышскую или польскую. При этом сам текст справки оставался без изменений, так что одни и те же лица выступали иногда в роли руководителей то одной, то другой организации.

Процедура "распределения" происходила по неписаным правилам: к латышам приписы­вали эстонцев и немцев (в эту группу попал даже один швед), к полякам - литовцев и бе­лорусов. Бывали и исключения - так, белорус И. П. Аукуционок попал в латышскую часть милицейского дела, так как был знаком с Дектором еще с 1922 г. Напротив, родившийся в Финляндии Ю. Е. Богатырев попал в его польскую часть. Евреев в зависимости от звучания имени и фамилии относили то к тем, то к другим. Лидерами польской организации были определены расстрелянные еще летом 1937 г. А. Шипровский и начальник отдела наружной службы УРКМ П. Н. Шекола.

Среди арестованных преобладали оперативные сотрудники уголовного розыска и ОБХСС, но было немало и простых милиционеров, а также технических работников, приписанных к Управлению рабоче-крестьянской милиции Москвы: машинисток, шоферов, врачей, над­зирателей. Конечно, все они не могли знать друг друга, и потому был избран сетевой принцип - каждое вышестоящее звено контрреволюционной организации контактировало только с руководителями низовых групп. В число репрессированных попали педагог детской комнаты милиции, переводчик с немецкого, четыре музыканта оркестра, два фотографа из угрозыска и даже начальник пионерского лагеря ОРУДа! Были среди них и люди с судьбой, заслуживающей особого внимания.

Гений уголовного сыска

Иван Александрович Свитнев, коренной волжанин, никогда не бывавший за границей, попал в число жертв польской операции НКВД за компанию, а точнее, по анкете. Сказалась служба в сыскной полиции в царское время. В результате чистки органов милиции осенью 1937 г. он был уволен с должности заместителя начальника Таганского райотдела и отправлен на пенсию. Не помогли ни обращения к старым друзьям, ни письма руководителям НКВД, написанные в старорежимном стиле:

Смею Вас заверить, что в совершенстве знаю дело РКМ, особенно оператив­ное, люблю его, желаю работать, а потому прошу Вашего соответствующего рас­поряжения, так как находиться без работы я считаю преступлением (Из письма Свитнева зам. наркома НКВД Чернышеву от 19.03.1938. ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-22643.).

Один раз Свитневу уже приходилось доказывать свою невиновность. Это было в 1930 г., когда в момент очередного всплеска классовой бдительности его арестовали. Тогда Свитнев просидел под стражей не так уж много - 55 суток. В тот раз его спас блестящий послужной список; о раскрытых Свитневым преступлениях ходили легенды, позже на их фактической основе возник не один литературный бестселлер. Вот один из документальных сюжетов...

В январскую ночь 1918 г. злоумышленники пробрались в Кремль и, взломав решетку в окне второго этажа Патриаршей ризницы, проникли внутрь. Охрана, выставленная у входных дверей, ничего не заметила. Воров ждали несметные богатства - приблизительная стоимость похищенных драгоценностей превышала 15 миллионов золотых рублей. По Москве тут же поползли слухи о том, что дерзкое похищение организовали сами большевики, чтобы надругаться над православными святынями. Новые власти были вынуждены объявить о произошедшем в печати и бросили все наличные силы на поимку преступников. Ход расследования находился под личным контролем Ленина, правительство которого через месяц после похищения ценностей переехало из Петрограда в Москву и обосновалось в Кремле.

Было ясно, что действовали профессионалы - в ризнице они не оставили никаких следов, повальные обыски у антикваров и на Сухаревке тоже не дали результатов. Похищенное как в воду кануло. Очевидно, оно было вывезено из Москвы. Сотрудникам ВЧК и уголовного розыска оставалось надеяться только на то, что преступники потеряют бдительность и как-либо выдадут себя. Так и случилось.

Через пару недель после кражи Свитнев по­лучил оперативную информацию о том, что в са­ратовском ресторане "Товарищество" неизвест­ные продают слитки золота, изготовленные кус­тарным способом. Остальное было делом техники. При обыске у одного из подозреваемых, вора-реци­дивиста Константина Прокофьева, был найден тайник с частью похищенных ценностей. Но он не назвал сообщников, а ночью в тюремной камере покончил жизнь самоубийством.

Свитнев отправился в столицу и на одной из подмосковных дач сумел разыскать брата реци­дивиста - Дмитрия Прокофьева, который признался в содеянном. Отпираться не имело никакого смысла - на даче обнаружили большую часть украденного. Хотя многие из православных реликвий были уже безвозвратно утеряны, превратившись в слитки золота и горсти камней, для большевиков было важно другое: покончить со слухами, настраивавшими население против новой власти; к тому же последняя продемонстрировала дееспособность в один из самых критических моментов своей истории. Иван Свитнев был вызван в здание Совнаркома, находившееся в двух шагах от Патриаршей ризницы. Управляющий делами СНК В. Д. Бонч-Бруевич передал ему личную благодарность Ленина. В Саратове Свитнева встречали как героя.

Раскрытие сенсационной кражи было первым, но не единственным звездным часом в его сыскной карьере. Криминальная жизнь в годы нэпа била ключом повсюду, но в Саратове она отличалась особым размахом. Свитневу удалось раскрыть и дерзкий налет на скорый поезд, происшедший в ночь на 21 декабря 1923 г., и ограбление Саратовского промышленного банка в 1925 г., и хищение ценнейших приборов из здания университета в конце 1928 г.

Иван Свитнев был премирован золотым революционным оружием (М. Кубеев. Визитеры из Одессы. Из опыта борьбы советской милиции с налетчиками в двадцатые годы // Парламентская газета, 23 июня 2000 г.). Но завидную карь­еру начальника губернского уголовного розыска перечеркнуло клеймо "бывшего", да еще и служившего в царской полиции. Хотя арест 1930 г. оказался недолгим и профессиональная честь Ивана Александровича Свитнева усилиями друзей и коллег была восстановлена, но для него самого происшедшее оказалось незаживающей моральной травмой. Через некоторое время Свитнев перебрался в Москву, где продолжал службу в органах милиции до начала очередной чистки. Остается загадкой, как его имя оказалось в "списке польских и латышских националистов", о котором уже шла речь.

22 марта 1938 г. Свитнев, отец троих детей, был арестован. От него добивались признаний почти две недели. В деле Свитнева сохранился "отказной" протокол допроса, датированный 1 апреля. Это исключительный случай во всем массиве милицейских дел, так как на пике "национальных операций" сотрудники госбезопасности составляли протокол лишь тогда, когда подследственный выражал готовность подписать любую ложь. Свитнев пытался маневрировать, назвав своим вербовщиком человека, уже умершего к моменту ареста. Но у карательной машины была своя логика. Представлявший ее следователь Андриевский пытался приписать Свитневу руководящие функции, чтобы усилить контрреволюционное значение милицейского дела. Один из проходивших по делу, В. Ф. Жуков, рассказывал в 1940 г., как это происходило:

Следователь настаивал, чтобы я дал показания о том, что пятерку, куда входил и я, возглавлял Свитнев, а когда я объяснил, что Свитнев в течение трех лет был оторван от отдела уголовного розыска как работник района, то следо­ватель решил руководителем пятерки поставить Безрукова. (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-22643).

Тем не менее имеющегося у следователей "материала" на Свитнева хватило для рас-стрельного приговора. Заявления его жены Александры Никитичны, которые она регулярно направляла в органы НКВД и прокуратуры, сделали свое дело лишь наполовину. В ходе пересмотра милицейского дела в 1940 г. предлагалось отменить приговор Свитневу, но один из чиновников с правом утверждающей подписи решил перестраховаться - роковую роль опять сыграла служба в царской полиции. Гений уголовного сыска и одна из самых ярких личностей в истории советской милиции первого послереволюционного десятилетия был реабили­тирован только в марте 1956 г.

Процедура следствия

Факт рождения на территории Польши и Прибалтики, после революции отошедших от Советского Союза, оказывался достаточным поводом для увольнения из органов милиции и последующего ареста. То, что большинство обвиняемых покинули родину еще детьми в годы первой мировой войны, в расчет не бралось. О человеке, оказавшемся в России в качестве эвакуированного в 1914 - 1917 гг., в протоколе записывалось: "перешел в СССР без доку­ментов". Выискивалась любая связь с заграницей, факты смены фамилии или имени, кри­миналом становилась даже переписка с родителями, если те находились за границей.

Э. Я. Mayрип (тюремная фотография). Расстрелян 16.05.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск первый. С. 289) Протокол писался в присутствии обвиняемого, но без его участия, по заранее заданному сценарию. Постель отмечал для своих подчиненных на обложке дела, кого должен был назвать подследственный в качестве своих вербовщиков и соучастников. Как уже отмечалось выше, в делах практически нет "отказных" протоколов. Для восстановления реальной картины следствия большое значение имеет промежуток времени между арестом и первым протоколом. Большинство признаний подписыва­лись обвиняемым в первые один-два дня, так как первый допрос всегда пытались провести сразу после ареста, пока человек еще находился в со­стоянии глубокого шока. Но в просмотренных делах имеются случаи, когда этот срок достигал нескольких недель. Сотрудники милиции не по­наслышке знали, как добывается необходимая для следователя информация. Теперь они сами оказа­лись по другую сторону барьера.

Им пришлось испытать на себе весь спектр угроз и насилия, который сопровождал "массовые операции" 1937 - 1938 гг. Сотрудники отделения Постеля выезжали для проведения допросов в Таганскую тюрьму, атмосфера в которой на­поминала подземелья инквизиции. Били кулаками, пряжкой ремня и даже мраморным пресс-папье, искали самые больные места и в то же время старались не оставлять следов. Один из сотрудников милиции позже показывал:

...Арестовали меня после тяжелой операции... Когда я отказался подписать, Кайтов начал меня бить головой в живот туда, где было свежее место после опе­рации, подошедшие другие сотрудники, сержант Ермаков и другие также помогали Кайтову избивать меня. (Из показаний А. К. Иевлева, приобщены к делу Свитнева).

Иногда для признания хватало и того, что подследственный в тюрьме слышал крики истязаемых, видел их в камере после допросов. Вот только одна выдержка из показаний, данных при пересмотре милицейского дела, - один из тысяч страшных речитативов людей, прошедших через сталинские застенки:

Б. М. Куровальчик (тюремная фотография). Расстрелян 08.12.1937 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск первый. С. 245)Я вынужден был подписать протокол допроса, так как мне было объявлено, что если я не подпишу требуемых показаний, то со мной будет сделано то же, что и с другими заключенными, а очевидцем этого я был, во-первых, в бане, где видел из­рубцованные тела, а также в камере, куда приносили с допроса избитых, а также это демонстрировалось при самом допросе в соседних комнатах. Во время допроса к лицу, допрашивавшему меня, пришли еще двое сотрудников, один из которых имел резиновую плетку, а, пребывая в камере в течение десяти дней до моего вызова, из рассказов сидевших я знал, что таким методом допроса я вынужден буду все равно подписать протокол допроса. (Из показаний В. Ф. Жукова от 18 марта 1940 г. (приобщены к делу Свитнева). Сохранена стилистическая окраска документа.)

Признание в несовершенных преступлениях было символом победы карательной системы над человеческой личностью. Некоторые из обвиняемых в надежде на смягчение наказания становились "прирученными" энтузиастами следствия, как называли их на служебном жаргоне. Они не только занимались самооговором, но и побуждали к этому товарищей по несчастью. Более того, "в трудную для следователей минуту они давали по тому или иному лицу краткие показания об их принадлежности к контрреволюционной организации, что являлось достаточным основанием для ареста или для осуждения арестованного" (Из показаний Постеля; копия в деле Динсберга. ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-32887).

Было бы верхом высокомерия осуждать чело­веческую слабость, проявленную в нечеловеческих условиях. Но напоминать о ней все же надо. Важнее другое - несмотря на все ужасы допросов и истя­заний, находились люди, способные идти до конца в сопротивлении подобной системе. Инспектор управ­ления РКМ по конному делу немец Г Э. Лира был арестован 22 февраля 1938 г. Только к утру 24-го он согласился подписать черновик допроса. Пока сле­дователь Ермаков его редактировал, Лиру посадили в пустую комнату. Вначале он попытался вскрыть себе вены, а затем повесился. Вызванный врач от­метил наличие на его теле больших кровоподтеков, но в конечном счете подтвердил версию о самоубийстве. В следственном деле Лиры так и остался протокол со следами основательной правки - немой свидетель попрания не только человеческих прав, но и уголовно-процессуального кодекса. Не подписанные показания уже мертвого Лиры Постель использовал для проведения новой волны арестов в конце февраля - начале марта.

Ф.Л.Наг (тюремные фотографии). Расстрелян 23.06.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск третий. С. 112.)Следователям-практикантам очень сложно было не ошибиться в хитроумном пере­плетении вербовщиков и завербованных. Так, музыканта школы милиции Кузьмина завер­бовал казначей той же школы Земинский, но в материалах следствия по делу последнего этот центральный эпизод почему-то отсутствует. Один из главных обвиняемых по польской линии Ф. Л. Наг был якобы связан с группой Шипровского-Шеколы, но его не назвал соучастником заговора ни один из "польских шпионов первого набора", про­шедшего летом 1937 г. Зато показания самого Нага, сломленного в ходе следствия, стали своего рода мостиком между первым и вторым "разворотами" милицейского дела. Братья Бренцисы, Иван и Па­вел, оказались в разных латышских КРО, которые друг с другом не пересекались, так как дела по ним вели разные отделы УГБ УНКВД МО. Следователи иногда просто путали имена и фамилии - в одном из протоколов появился составленный из двух обвиняемых латышских руководителей Дектор Фриц Фрицевич (ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-47277). Подобные факты можно было бы продолжать до бесконечности.

Постель правил протоколы, устраняя явную нелепицу. Но для основательной подчистки дел у него просто не было времени. Структура контр­революционной организации, ее связи и руково­дящий состав менялись на ходу. Для того чтобы оставить себе поле для маневра, сотрудники отде­ления Постеля вкладывали в уста допрашиваемых кодовую фразу:

А.О.Мурман (тюремные фотографии). Расстрелян 14.06.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск шестой. С. 102.) Давая эти показания, я возможно упустил еще ряд лиц, в той или иной степени принимавших участие в деятельности нашей организации. Я постараюсь вспомнить фамилии всех лиц и дополнительно сообщу об этом следствию (Цитата из допроса Динсберга Постелем 19 февраля 1938 г., который был роздан сотрудникам отделения в качестве образцового. ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-33038).

Несмотря на чудовищное давление следователей, среди их жертв были такие, кто так и не подписал заведомой лжи. В рамках "польско-латышского заговора в органах московской ми­лиции" не зафиксировано признаний нескольких человек. Это уже упоминавшийся И. И. Зе-минский, сотрудник уголовного розыска с дореволюционным стажем Г Д. Беднов, опер­уполномоченный А. Д. Гальбер, замполит 14 отделения милиции И. Н. Василевский. Еврей по национальности, Г. А. Зильберквит допрашивался вначале как "харбинец", а затем как поляк. Две недели его безуспешно пытали, затем были вынуждены оформить отказ от показаний в протоколах двух допросов. Для марта 1938 г. это было неслыханное дело, и посмотреть на преподавателя школы милиции в Таганскую тюрьму приезжал сам Постель.

Фантасмагория обвинений

В горячке "массовых операций" следователям было не до детальной проработки состава несовершенных преступлений. Из дела в дело кочуют стандартные признания о подготовке вооруженного восстания в Москве. О минимальной правдоподобности подобной фантас­магории никто не задумывался - достаточно указать на то, что сигналом к началу вы­ступления должно было стать нападение Латвии на СССР. Милицейские "пятерки" должны были захватить Кремль и арестовать советское правительство.

На втором месте по популярности были обвинения в подготовке террористических актов. Для покушения на партийных вождей оказывался подходящим любой повод - похороны Орджоникидзе, день воздухоплавания, посещение новых станций метро или Большого театра (впро­чем, в последний момент эти покушения почему-то откладывались). Милиционеры дивизиона особого назначения, находившегося в структуре УРКМ, но прикрепленного к ГУГБ, охраняли правительствен­ные дачи и иностранные посольства. Подручные Постеля, внимательно читавшие советскую прессу, пе­реводили ее установки на язык обвинения - плани­руемые убийства концентрировались вокруг послов враждебных стран - Германии, Италии и Японии. Выходцы из Отряда особого назначения дали самый большой процент расстрелянных в Бутово - это ла­тыши Брант, Чаксте, Оппе, Лац, Миляйс, Мурман.

Наличие табельного оружия снимало вопрос об орудии предполагаемого преступления. Гораздо ре­же речь заходила о более экзотических средствах террора - так, Гловацкий по указанию Нага якобы занимался поиском и изъятием отравляющих ве­ществ на предприятиях своего участка (речь идет о 50 граммах яда, обнаруженных почему-то в Инсти­туте физкультуры).

Разнообразие появляется только тогда, когда в обвинениях следователей заходит речь о специфике милицейской работы. Здесь не требова­лось особой фантазии, специфика милицейской работы не так уж сильно отличалась от рабо­ты органов госбезопасности. Вот показания охранника тюрьмы на Петровке, 38 С. А. Поденкевича, которого неоднократно поощряли за образцовое несение службы:

Я допускал побег арестованных (крупных преступников) из тюрьмы МУРа, пе­реговоры между арестованными. Когда я стоял на контрольном посту, то я тща­тельно не проверял пропуска входивших в тюрьму, благодаря чему в тюрьму прони­кали посторонние люди (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-25839).

Вся эта "липа" попадала и в протоколы допросов, и в обвинительные заключения. Кто-то из арестованных милиционеров "уничтожал служебные документы", "разрешал немосквичам жить без прописки", "беспричинно накладывал штрафы", и все для того, чтобы побудить у простых людей ненависть к советской власти.

На самом деле, поводов для недовольства хватало и без милиции - в стране после двух-трех лет относительного благополучия вновь начались перебои с продовольствием, огромные оче­реди выстраивались за самыми необходимыми товарами, которые оказывались в дефиците (Е. А. Осокина. За фасадом "сталинского изобилия". Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927-1941. М., 1998. С.165—217).

Иногда отзвуки реальной жизни попадали даже в протоколы допросов. Наг приводил среди прочего факт, который в буднях сталинского режима не представляется совершенно невероятным:

Я также вспоминаю период, это относится к 1936 г., когда Буль (начальник УРКМ Москвы. - А. В.) дал распоряжение арестовывать всех лиц, покупавших га­лоши, невзирая на лица, в течение марта месяца и позднее было задержано около 2500 человек покупателей галош, что вызывало колоссальное возмущение среди населения (ГА РФ. Ф.10035. Оп. 1. Д. П-23581).

Начальник УРКМ Москвы Л. Д. Буль. Расстрелян и захоронен на территории спецобъекта "Коммунарка" 08.07.1938 гВторым опорным пунктом для фальсификации обвинений являлась служба арестованных в органах внутренних дел до революции. Очевидно, что это были самые опытные и заслуженные работники - ведь им удалось удержаться в седле на протяжении более чем двух десятилетий социальных и политических потрясений. Если случай с послужным списком Ивана Свитнева был действительно уникальным, то порядка десяти его "подель­ников" начали свою службу в милиции Временного правительства после демобилизации из армии обычными постовыми. Подручные Постеля неиз­менно раздували этот эпизод до невероятных размеров. Вот выдержка из протокола допроса И. А. Белевича, пришедшего в милицию в апреле 1917 г.:

Вопрос: Значит, Вы служили в полиции и громили рабочие за­бастовки и большевистские организации?

Ответ: Нет, забастовки рабочие и коммунистические органи­зации я не громил, потому что служил постовым милиционером (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-25866).

Структура польской и латышской контрреволюционных организаций (в ряде документов шла речь об их единой сети) в целом повторяла структуру органов столичной милиции. В большинстве из районов имелись даже "руководители повстанческих организаций", призванные руководить низовыми контрреволюционными группами. Как пра­вило, этот пост занимали лица "враждебной национальности", долгое время проработавшие в милиции. Так, по Сокольническому району руководителем был определен оперуполно­моченный А. И. Выбан, по Куйбышевскому - заместитель начальника отделения милиции А. И. Полуян, по Таганскому - участковый инспектор Я. П. Лацис, по Пролетарскому - сам начальник райотдела милиции Я. М. Скобло. Координацию деятельности районных руко­водителей должен был осуществлять начальник Октябрьского райотдела И. И. Бренцис.

В отдельных подразделениях московской милиции усилиями Постеля и его подручных создавались боевые пятерки (в отделах городского УРКМ) или тройки (в районных отде­лениях милиции). Из-за нехватки "шпионских кадров" польская и латышская линии пересе­кались - в некоторых группах представители непрофильной национальности преобладали. Так, руководителем польской "пятерки" в 24 отделении милиции являлся его начальник бе­лорус Павлушевич, у него в подчинении были русский Струк, литовец Любецкий и поляк Святик. Аналогичная группа в 7 отделении Московского уголовного розыска состояла сплошь из русских (Беднов, Безруков, Кириллович, Жуков и Лебедев).

В свои фальсификации Постель добавлял имена сотрудников УРКМ, репрессированных летом 1937 г., - Шипровского, Шеколы, Рыбака. Это было тем проще, что когда-то он сам вел эти дела и изобретал для подследственных "контрреволюционные намерения". Кроме того, Постель имел информацию об арестованных руководителях московской милиции, следствие по которым вел центральный аппарат НКВД. Имена руководителя УРКМ Москвы Л. Д. Вуля, начальника столичного уголовного розыска В. П. Овчинникова, главы милиции Проле­тарского района Я. М. Скобло и многих других жертв сталинского террора неоднократно назывались в показаниях сотрудников милиции в марте 1938 г. (Л. Д. Вуль на момент ареста - нач. Управления милиции Саратовской обл.; 08.07.1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к высшей мере наказания, расстрелян в тот же день. Я. М. Скобло приговорен к смертной казни решением Военной коллегии Верховного суда СССР от 04.10.1938 г. и в тот же день расстрелян. И Вуль, и Скобло предположительно захоронены на территории спецобъекта "Коммунарка" // Расстрельные списки. Москва. 1937-1941. «"Коммунарка", Бутово». Изд. "Мемориал" - изд. "Звенья". М.,2000. С. 91 и 375.)

Приговор и исполнение

И.Т. Дворян (Дворяченко) (тюремная фотография). Расстрелян 14.06.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск первый. С. 139) В середине мая 1938 г. очередь дошла до передачи милицейских дел на рассмотрение вне­судебных инстанций - Особого совещания при НКВД СССР (оно выносило приговоры - от 5 до 10 лет лагерей) и комиссии Ежова и Вышинского (здесь соотношение смертных приго­воров к общему числу репрессированных - 3:4) (Петров, Рогинский. Указ. соч. С. 33). Как правило, перед передачей дел во внесудебные органы для осуждения проводился еще один допрос, чтобы "закрепить" показания. По ин­формации тех, кто выжил, атмосфера допросов к маю 1938 г. несколько изменилась - не было "кон­вейеров", жестоких избиений. Однако следователи продолжали настаивать на своих обвинениях. Не­редко отказ от выбитых показаний просто не фик­сировался протоколом, в ряде случаев имела место и прямая фальсификация последних (Так, в ходе пересмотра дела Д. Б. Коршун заявил, что на допросе 15 мая 1938 г. отказался от данных ранее по¬казаний, однако протокол этого допроса в его следственном деле отсутствует). Даже там, где отказ зафиксирован, он не всегда упоминается в обвинительном заключении (Например, в деле В. М. Рубинраута следователь в ходе майского допроса даже не внес в протокол вопроса о контрреволюционной деятельности. На очной ставке 17 мая Рубинраут также отрицал все обвинения. Тем не менее в обвинительном заключении по его делу появилась стандартная фраза: "виновным себя признал". ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-25798). О том, что человек отказался от данных им первоначально показаний, свидетельствует тот факт, что в мае 1938 г. его вызывали на очную ставку с теми обвиняемыми, кто сломался и готов был к сотрудничест­ву со следствием. Так, 15 - 16 мая Наг участвовал в пяти очных ставках со своими "по­дельниками", такую же роль в латышской части милицейского дела пришлось играть Динсбергу и Оппе.

Сопротивление лжи сыграло свою роль даже в безвыходной ситуации. По информации одного из подчиненных Постеля, дела многих майских "отказников" не решались отправить на "двойку", и они были осуждены Особым совещанием НКВД. Так, находившийся под след­ствием с сентября 1937 г. Земинский получил "всего" десять лет, хотя его объективные по­казатели (латыш, знакомый с Рудзутаком и служивший у Дектора) делали вполне реальным смертный приговор.

В большинстве милицейских дел обвиняемые подтверждали свои первоначальные при­знания. Это могло быть результатом страха перед новыми избиениями или сделки со сле­дователем, обещавшим ходатайствовать о снижении наказания. Так или иначе, новое при­знание облегчало отправку дела на "двойку", а значит - смертный приговор. Там, где оно до­полнялось "нужной" национальностью обвиняемых (латыши, поляки, эстонцы, немцы), обви­няемые практически без исключений оканчивали свой жизненный путь на Бутовском по­лигоне.

Руководители НКВД, которые подписывали приговоры и распоряжались жизнью тысяч людей, не заглядывали в обвинительные заключения. Для них составлялись "альбомы", где биография и обвинение конкретного человека помещались на одном листе. Установочные данные корректировались Постелем и другими руководителями среднего звена - подчер­кивалось наличие родственников, живущих за границей, контакты с ними, признание, иногда даже дописывались в общей форме "контрреволюционные деяния".

Небрежность в оформлении дел сохранялась даже на последнем этапе. Так, Ф. А. Джейкун решением ОСО от 27 июля 1938 г. получил пять лет лагерей. Лишь значительно позже выяснилось, что 14 июня он уже был расстрелян на Бутовском полигоне.

Выписка из протокола Особого совещания при НКВД СССР на Ф. А. Джейкуна с приговором к пяти годам ИТЛ; решение было вынесено через полтора месяца после расстрела Ф. А. Джейкуна31 мая 1938 г. Комиссией главы НКВД и Прокурором СССР были приговорены к расстре­лу восемнадцать человек в рамках одного дела, сфабрикованного Постелем. На 2 июня пришелся пик милицейских дел, рассмотренных Особым сове­щанием, - 26 человек получили от 5 до 10 лет лагерей.

К осени 1938 г. машина ре­прессий начала постепенно сба­влять свои обороты. Дела ра­ботников столичной милиции, направленные на рассмотрение внесудебных инстанций в этот период, можно пересчитать по пальцам. Тот, кто оставался под следствием, получил шанс борь­бы за реабилитацию. Так, дела зубного врача Даниловского детприемника М. И. Пташкиной и участкого инспектора М. М. Саусина рассматривались на ОСО в сентябре и октябре 1938 г., однако были аннулиро-

ваны согласно приказу НКВД СССР № 00762 от 26 ноября 1938 г. (Полностью текст приказа опубликован в Приложении к наст. вып.) После появления этого приказа удались лишь три попытки руководства 3 отдела УНКВД МО направить дела ра­ботников милиции на Особое совещание. В остальных случаях, даже если было подготовлено новое обвинительное заключение, подследственные дождались прекращения дела.

Последний из расстрелянных руководителей столичной милиции в рамках постелевского "разворота" - Динсберг. На заседании Военного трибунала 17 марта 1939 г. он отказался от данных в ходе следствия показаний, заявив, что подписывал их, доведенный до нечелове­ческого состояния (На повестке в суд Динсберг написал едва различимым почерком: "Прошу опросить свидетелей, могущих рассказать о моем состоянии во время допросов и о физическом воздействии". И назвал имена своих соседей по тю­ремной камере). Трибунал прошел мимо и этого крика души, и былых революционных заслуг латышского коммуниста-подпольщика. Динсберг, уже один раз приговоренный к смертной казни и вырученный усилиями советской дипломатии, вновь получил высшую меру наказания. На сей раз уже не нашлось никого, кто мог бы за него заступиться.

Палач за письменным столом

Вслед за руководителями УГБ УНКВД МО ежовского периода полетели головы и у членов их команды. Аарон Постель был арестован 9 января 1939 г. Прекрасно знакомый с механизмом функционирования карательной машины, он выбрал тактику "прирученного", в течение целого года капля за каплей выдавая информацию о том, как работали вверенные ему структуры в период "массовых операций". При этом он не забывал подчеркивать, что сам являлся только скромным исполнителем, возлагая ответственность за фальсификацию дел на свое непосредственное начальство.

Заковский дал список латышей и поляков сотрудников милиции, составленный для него быв. нач. милиции Пановым и приказал начать аресты по этому списку: допрашивать аресто­ванных по списку и бить морду с первого допроса, брать короткие протоколы, быстро кон­чать дела и для примера, как надо допрашивать и "бить морду", сам несколько раз приезжал в Таганскую тюрьму и показывал, как надо "брать показания". К списку была приложена слу­жебная записка Заковского:

"1. Эту шваль в милиции нужно разгромить.

2. Список передать в отделения, где ведется следствие, с тем, чтобы по этому списку допрашивать арестованных.

3. Следствие форсировать" (Здесь и далее выдержки из протокола допроса Постеля от 23 ноября 1939 г., вложенного почти во все милицейские, да и многие другие следственные дела).

И. В. Райко (тюремная фотография). Расстрелян 20.08.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск шестой. С. 120) Постель сразу же размножил список (в нем было 40-50 фамилий) и раздал его сотруд­никам своего отделения, приказав "оформлять поляков и латышей как участников пов­станческих контрреволюционных организаций". Позже, в ходе следствия по собственному де­лу, Постель утверждал, что редко присутствовал на допросах и вообще не видел никого из обвиняемых. Это очевидная ложь. Имеются показания арестованного сотрудника уголовного розыска Г А. Ланиса, которого Постель собственноручно бил на допросе. Уходя из кабинета, Постель потребовал от проводившего допрос Андриевского бить Ланиса "до смерти". Его мучили в течение суток двое приглашенных подручных следователя. Ланис несколько раз терял сознание, его отливали водой, после этого вновь сыпались угрозы вперемежку с избиениями.

Следователь мне сказал: "Подпишешь не подпишешь, все равно, Ланис, (мы те­бя) расстреляем". В этот момент заходит Постель, взял меня за шею и стукнул головой об стол. Я встал со стула и сказал, чтобы мне дали почитать написанный протокол допроса, на что Постель сказал, что "читать нечего, сам знаешь, что наделал".

Л. К. Доцник (тюремная фотография). Расстрелян 14.06.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск первый. С. 149.) Можно предположить, что методы обращения с самим Постелем после того, как он превратился в обвиняемого, были иными, так как он с самого начала выражал готовность дать необходимые признания. Так, 4-5 сентября 1939 г. его допрашивали высшие чины военной прокуратуры специально по милицейскому делу. Постель в деталях рассказал о механизме фальсификаций, на порядок принизив их масштабы и свое участие в них: "Всего моим отделением было арестовано около 20 работников милиции как членов контрреволюционной организации. Сам я этих людей не видел, за исключением Зильберквита".

На каком-то этапе следствия бывший начальник 5 отделения даже решил, что пора пере­ходить в контрнаступление и попытался представить себя противником массовых репрессий, выступавшим в защиту неправедно обвиненных:

...Я присутствовал на совещании у Ежова (в апреле 1938 г.) и выступил там, рассказав подробно об арестах невинных людей по контрольным цифрам Заковского, об избиениях и т.д. В заключение Ежов дал указание не бросаться в панику и что все дела на членов организации ставить на Особое Совещание. Через 6-8 дней я был Якубовичем отстранен от работы, и дело Рубинраута и других уже без меня пошли на Особое Совещание.

Отчаянные попытки Постеля представить себя едва ли не жертвой репрессий опро­вергаются фактами. Если такое совещание и имело место, оно должно было проходить после снятия Заковского со своих постов, т. е. во второй половине апреля. Но Постель продолжал подписывать обвинительные заключения по делам работников милиции вплоть до своего ареста. Нужно признать, что тактика сотрудничества со следствием принесла свои плоды. Решением военного трибунала Постель был приговорен не к смертной казни, как случилось со многими из его коллег, а к 15 годам лишения свободы. После отбытия срока он ставил вопрос о своей реабилитации, но получил отказ.

Инерция беззастенчивого произвола, насаждавшегося Ежовым с подручными в органах госбезопасности, оказалась сильнее его творцов и исполнителей. Даже после ареста Постеля в 3 отделе УНКВД МО продолжалось следствие по делам работников милиции и их отправка на Особое совещание. Из обвинительных заключений исчезли самые одиозные фантазии, вроде подготовки террористических актов, их заменяли потуги приблизиться к жизненным реальностям и специфике милицейской работы. Вот только один из примеров подобного бюрократического творчества, слабый отзвук ежовско-заковской эпохи, дошедший до нас из следственного дела руководителя одного из отделений милиции Пакулина.

Обвиняемый проводил активную вредительскую деятельность, выпускал из-под стражи арестованных уголовных преступников, совместно с начальником паспортного стола Нахайко (осужден) выдавал паспорта социально чуждому эле­менту, тем самым засоряя пролетарские центры (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-24952).

Процедура пересмотра

Арест и признания Постеля оказались важным, но не единственным фактором, способ­ствовавшим пересмотру милицейского дела. Не меньшую роль сыграли настойчивые об­ращения репрессированных и их родных в высшие государственные органы с просьбой о восстановлении справедливости. Возможно, особую роль в запуске механизма проверки сыграло письмо заключенного В. М. Рубинраута на имя сталинского секретаря А. Н. Пос­кребышева (оно было передано из ЦК ВКП(б) в прокуратуру). Последний знал Рубинраута по партийной работе и мог по-человечески откликнуться на крик его души - "не дайте погибнуть честному молодому большевику".

Так или иначе, органы прокуратуры не имели права отмахнуться от очевидного факта - многие из осужденных работников столичной милиции были ранее награждены орденами и именным оружием, имели безупречный послужной список. В своих заявлениях они под­черкивали, что не являются ни поляками, ни латышами, что подписывали признательные про­токолы под угрозами и физическим воздействием, зачастую знакомились со своими одно-дельцами только в тюремной камере.

В период ежовщины "руководство союзной прокуратуры отнюдь не поощряло попыток рядовых работников прокурорской системы хотя бы как-то противостоять волне беззакония и произвола" (В. Н. Кудрявцев, А. И. Трусов. Политическая юстиция в СССР М., 2000. С. 292). Ситуация изменилась после прихода Берии. На свет были извлечены наибо­лее одиозные примеры фальсификаций, в том числе и дело о работниках московской мили­ции. Уже 31 марта 1939 г. военный прокурор Внутренних войск НКВД Московской области направил руководству областного управления наркомата достаточно жесткое требование о немедленном прекращении дел в отношении пятерых подследственных, которым была при­писана польская национальность. Письмо изобиловало примерами.

В справке на арест Шиман назван поляком. Фактически же Шиман русский и мать и отец его также русские. По материалам дела, Шимана как участника поль­ской к-р организации называет другой надзиратель той же тюрьмы Поденкевич, показывая при этом: "Когда я работал милиционером в тюрьме, то задания по вредительству я получал от Шимана". Вот примерно из каких ''поляков"Постель и другие заговорщики-бандиты создали в марте 1938 года (в так называемой мар­товской операции) эту "Польскую националистическую организацию". Письмо военного прокурора вызвало первую волну освобождений, которая затронула около десяти лиц, остававшихся под следствием. В рамках дальнейшей проверки милицей­ского дела были допрошены многие из сотрудников госбезопасности, которые им занима­лись. Их показания дополнили картину, нарисованную Постелем. 27 мая 1939 г. Я. С. Ермаков показал, что Постель раздал сотрудникам отделения списки латышей, работавших в органах милиции, а также трафарет для проведения следствия.

Допрошенный 25 июня того же года X. К. Кайтов - один из самых активных следова­телей в рамках милицейского дела (Кайтов допрашивал около 40 обвиняемых по милицейскому делу, 13 из них были приговорены к расстрелу. В феврале 1940 г. Кайтов был уволен из органов НКВД) - заявил, что сигнализировал о беззаконии, творившем­ся в отделении Постеля:

В результате моего устного заявления Каруцкому (начальник УНКВД Мос­ковской области, застрелился 12.05.1938 г. - А. В.) была создана комиссия по озна­комлению с делами работников милиции. Меня вызвали снова Сорокин (начальник 3 отдела УНКВД МО, арестован 16.09.1938 г. - А. В.) и быв. пом. нач. 3 отдела Петров и я им более подробно рассказал о тех неправильных установках, которые давал Постель по делам работников милиции. Петров лично допросил несколько человек арестованных быв. сотрудников милиции и дал заключение, что "удар был нанесен Постелем правильно".

Если Кайтов специализировался на латышских, то его коллега по отделению А. В. Афа­насьев - на польских "заговорщиках". Это ничуть не меняло сути дела. Для разворота поль­ской линии в милиции Постель дал только что пришедшему в органы госбезопасности но­вичку протокол допроса Динсберга как образец и уже упоминавшийся список.

Он при этом заявил, что все лица, указанные в списке, являются подлецами и достойны ареста. Дав мне этот список, Постель сказал, что следует стремиться к такому положению, чтобы обвиняемый дал показания о том, что он лично завер­бовал тех лиц, которые указаны в списке, в польскую к.-р. националистическую ор­ганизацию или знает их как участников этой организации... В том случае, если в каком-нибудь районном отделении милиции работало 3 человека или больше поля­ков, указанных в списке, Постель предлагал добиваться при допросе обвиняемых такого положения, чтобы они давали показания, что являются участниками тер­рористической группы в этом отделении или, по крайней мере, участниками пов­станческой группы. Бывали случаи, когда Постель заранее писал состав будущей террористической группы или повстанческой ячейки.

Большинство работников НКВД, давших показания при пересмотре милицейского дела, признавали нарушения законности и "упрощенный характер следствия", кто-то шел еще дальше и заявлял: "то, что дела были липовые - это бесспорный факт". Но были и такие, кто упорно доказывал, что обвиняемые "давали показания в нормальных условиях, никаких угроз к ним не применялось". При попытке обвиняемого Грищенко заявить об избиениях он по­лучил очередную порцию побоев от оперуполномоченного Ф. Г Андриевского, который яв­лялся кадровым чекистом. Последний даже в 1940 г. продолжал настаивать на том, что в ходе проводившегося им допроса "Наг давал показания в нормальных условиях, никаких угроз к нему не применялось, и он называл лиц как участников организации без каких-либо намеков" (Показания Ф. Г Андриевского от 29 марта 1940 г. приобщены к делу Свитнева).

Постель и ему подобные эксплуатировали правовую неграмотность как обвиняемых, так и своих собственных подчиненных. И Афанасьев, и Кайтов, и Пономарев, и многие другие были мобилизованы в органы НКВД только в конце ноября 1937 г. и входили в курс дела, как говорится, на ходу. Любые сомнения молодых сотрудников в правильности методов следствия пресекались ссылками на линию партии и указания высшего начальства, неверие в ви­новность подследственных приравнивалось к антисоветской агитации. В показаниях оперативных работников 5 отделения 3 отдела УНКВД все произошедшее выглядело следствием служебного рвения и карьеризма Постеля и его покровителей. На уже арестованных ис­полнителей среднего звена было удобно переложить ответственность за беспредел госу­дарственного террора весны 1938 г. и "верхам", и "низам".

Результатом проверки милицейского дела стало письмо от 5 ноября 1939 г. Прокурора СССР М. Панкратова, направленное Л. П. Берии, в котором указывалось, что "вся группа дел бывших работников Московской милиции, осужденных за участие в контрреволюционной польской националистической организации, должна быть перепроверена и значительная часть из них должна быть пересмотрена" (Копия письма находится в деле И. А. Сакса. ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-25897). Вскоре начала работу совместная комиссия Военной прокуратуры и следственной части НКВД.

Значительное количество репрессированных сотрудников столичной милиции попало в Каргопольлаг (Архангельская область). В марте 1940 г. там были проведены передопросы заключенных Жукова, Иевлева, Михайловского, Честненкова; ряд бывших фигурантов по милицейскому делу был этапирован в Москву. В ходе проверки вскрылась неприглядная картина масштабных фальсификаций. Как оказалось, в 3 отделе УГБ УНКВД МО к моменту начала массовых арестов сотрудников милиции не было никаких данных о наличии там латышской и польской контрреволюционных организаций, признания выбивались насилием, при оформлении дел на "двойку" и Особое совещание делались недопустимые исправления.

Письмо Ширковца на кусочке полотна, посланное с этапа и попавшее в его следственное дело: "2 ноября. Здравствуйте мои родные дорогие, горячо любимая Шурочка! Я нахожусь на пути в Владивосток, возможно везут на Колыму — за что не знаю, без Суда. Потому что родился в Гродненской губ. В другом я не виновен, и ничего не предъявлено. Не теряю бодрости и уверен, что люди исправят ошибку. Буду писать т. Сталину. Не беспокойтесь если долго не будет писем с места. Ради любви к вам я буду беречь себя. Причислен к Польской организации, о которой я не знал никогда".Сопоставление протоколов допросов и обвинительных заключений привело комиссию к очевидному выводу: «Большинство признаний обвиняемых об обстоятельствах вербовки, о замыслах по совершению террористических актов и т. д. является однотипным, что свиде­тельствует о личном "творчестве" следователей». За сухим стилем бюрократического до­кумента - искалеченные судьбы людей, ставших безвинными жертвами государственного террора.

Дектор, будучи арестованным в сентябре 1937 года, долгое время не давал показаний и лишь на допросе 7 февраля 1938 года в результате физического воздей­ствия со стороны быв. нач. отделения 3 отдела УГБ НКВД МО Постеля (осужден) признал себя виновным в том, что являлся участником латышской к.-р. орга­низации, существовавшей при Управлении милиции города Москвы и назвал целый ряд работников милиции как участников этой к.-р. организации, причем о большинстве названных лиц не привел ни одного конкретного факта их к.-р. дея­тельности...

Никаких других данных о существовании в Московской милиции как латыш­ской, так и польской к.-р. националистических организаций, которые могли бы уличить Дектора и др., в 3 отделе УГБ УНКВД МО не было... Из общего числа 135 человек, дела коих изучены, установлено, что 34 человека по сфальсифицированным справкам были арестованы как поляки и латыши, а именно, русских - 10, белорусов - 10, евреев - 10, украинцев - 1, шведов - 1, литовцев - 1 и немцев - 1 (Из следственного дела Дектора.).

Проверка по милицейскому делу была закончена 10 июня 1940 г., в решении комиссии содержалась рекомендация освободить тех его фигурантов, на которых были даны положи­тельные характеристики из мест заключения (14 июня 1940 г. только в Каргопольлаг был направлен запрос на 17 человек. ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-47271).

Такой половинчатый характер отличал "бериевскую реабилитацию" в целом - реа­гировать на самые одиозные проявления "ежовщины" приходилось, но любое начинание спускалось на тормозах. Признание фальсификации всего дела по московской милиции было бы равнозначно политическому обвинению в адрес сталинской системы. Поэтому обви­няемых по этому делу разбили на группы. Немедленная реабилитация предлагалась только по отношению к 29 осужденным (в их числе были двое приговоренных к высшей мере наказания - бухгалтер милицейского дома отдыха П. П. Авдейко и ветеран сыска с дореволюционным стажем И. А. Свитнев), еще в двенадцати случаях предусматривалось "снизить наказание до фактически отбытого срока с последующим освобождением из-под стражи".

Те работники московской милиции, которых к моменту завершения работы комиссии уже не было в живых, до смерти Сталина так и не были реабилитированы. Сюда относились все расстрелянные в Бутове, а также жертвы ГУЛАГа - из 88 осужденных к разным срокам заключения к середине 1940 г. умер 21 человек. Кроме того, приговор был оставлен в силе еще по 41 заключенному - в их личных делах (непролетарское социальное происхождение, пре­дыдущая судимость, взыскания по службе или поведение в лагере) был обнаружен компромат. Среди последних был и С. С. Гарнек, который прибыл для передопросов в Москву. Его семья ждала казавшегося обязательным освобождения, но Гарнека вновь отправили в Карго-польлаг.

В последующие годы осужденные по милицейскому делу и их родственники продолжали бороться за восстановление справедливости, хотя успеха добивались в единичных случаях. Так, за полгода до окончания своего восьмилетнего срока был освобожден решением Особого совещания А. И. Арлюк. Напротив, некоторые из тех работников столичного УРКМ, кто получил "десятку" в 1938 г., после подвергались новыми репрессиям, на сей раз адми­нистративной высылке.

Решение комиссии 1940 г. не выносило частных определений в адрес подручных Постеля - в отличие от своего шефа они отделались легким испугом. Надо отметить одну харак­терную деталь, имеющую отношение не только к делу о сотрудниках московской милиции. Наличие среди тех работников НКВД, кто вел дело, впоследствии осужденных, значитель­но упрощало процесс его пересмотра - на них и валили всю ответственность. Как и везде в СССР, речь шла только о "перегибах" при осуществлении генеральной линии партии - са­ма эта линия оставалась недоступной для критики.

Заключение

Дело о польско-латышской контрреволюционной организации милиционеров, сфабри­кованное в отделении Постеля, было самым крупным, но далеко не единственным в практике репрессий 1937 - 1938 гг. Свой вклад в скорбную жатву внесли и другие отделы Управления госбезопасности УНКВД МО - 4 (политический), особый (военный). Здесь действовал тот же сценарий - отбор представителей "враждебных национальностей" по месту работы (реч­ная милиция, оперуполномоченные ОБХСС и т. д.), стандартные обвинения и вымученные признания. Отсутствие размаха компенсировалось почти стопроцентной отправкой арес­тованных сотрудников УРКМ в Бутово. Их имена - в приведенном ниже профессиональном мартирологе. Работа по восстановлению исторической истины будет продолжаться.

Аресты старорежимных следователей вроде Свитнева нарушили связь поколений, за­блокировали передачу опыта начинающим сыщикам. Привлечение работников милиции на местах к "массовым операциям" не просто отвлекало их от основных обязанностей, но и поощряло формализм, а порой и откровенную подтасовку фактов. Оперативникам давали понять: важна цифра, выполнение плана, а то, какими средствами пользоваться для его достижения - дело десятое.

В те страшные годы московская милиция потеряла не только руководящие кадры, но и способность действовать инициативно, самостоятельно. В какой-то степени это сопоставимо с уроном, который нанесли массовые репрессии по боеспособности Красной Армии.

Л. Ю. Ватлин, доктор исторических наук

 


 
« Пред.   След. »