Главная страница arrow Судьба человека arrow Учителя - жертвы репрессий
Бутовский полигон
Святые новомученики
ГУЛАГ
Судьба человека
Храм
Расписание богослужений
Мемориальный центр "Бутово"
Буклет
Архив документов
Списки пострадавших
Карта сайта

Собор Бутовских новомучеников

Храм Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове. Новый каменный храм.

Rambler's Top100

Учителя - жертвы репрессий Печать E-mail
22.05.2006 г.
Полигон... Что-то зловещее слышится в этом слове. Хотя в Большой Советской Эн­циклопедии оно объясняется совсем буднично и даже как-то по-школьному: полигон - это многоугольник. Но есть и другое определение. Полигон (от греч. слова polygonos - мно­гоугольный) - "участок суши или моря, предназначенный для испытания оружия, боевых средств и техники и боевой подготовки войск". В словаре С. И. Ожегова еще добавлено: "место научных и др. испытаний".

Других испытаний - именно так можно определить предназначение Бутовского полиго­на в конце 30-х - нач. 50-х гг., когда полигон использовался как место массовых казней и захоронений ни в чем неповинных людей. В Бутове, как известно, расстреляны люди самых разных профессий и занятий. В числе казненных оказалось много преподавателей - более 360 человек (в это число входят преподаватели военных учебных заведений, которые в таблице статистических данных отнесены нами к категории военных). Это профессора и преподаватели высших и средних специальных учебных заведений, директора, завучи, учителя московских и подмосковных общеобразовательных школ, учителя школ для взрослых, педагоги, занимающиеся частным преподаванием. Боль­шинство преподавателей - русские, но есть представители и других национальностей: евреи, поляки, немцы, латыши, корейцы, японцы.

Назовем некоторых из тех, кто принял смерть на Бутовском полигоне: ректор Института народного хозяйства им. Плеханова М. Я. Лацис (сведения о нем см.: Книга Памяти "Бутовский полигон". Вып. 6. Приложения. С. 280-303), профессор Института юридических наук Наркомюста Ф. А. Галле, профессор Центрального института эпидемиологии и микроби­ологии И. А. Добрейцер, профессора Архитектурного института и ВХУТЕИНа О. А. Вутке и А. Д. Древин. В списках расстрелянных нам встречаются имена доцентов МГУ и московских вузов: Иинститута истории, Нефтяного, Геолого-разведочного института им. Дзержинского, Института востоковедения и др. Разделили судьбу жертв репрессий преподаватели меди­цинских институтов, Академии им. Ленина, Академии Генштаба и Высшей школы погранич­ников, институтов: Московского горного, Оборонной промышленности, Инженерно-эконо­мического, Всесоюзного института кожевенной промышленности, Всесоюзного института журналистики, Строительного, Индустриального, Инженерно-транспортного, Института те­атрального искусства, Физкультуры и т. д. Всего в скорбном списке профессоров и препо­давателей высшей школы Москвы - 68 человек. В числе погибших из преподавательского состава среднего специального образования - 139 человек. Это преподаватели Танко-тех-нического училища им. ВЦИК, Акушерско-фельдшерской школы, разных строительных и других техникумов, Музыкального училища им. Глазунова, школы западных танцев, раз­личных курсов, учебных комбинатов, коммун и пр. Поражает число пострадавших в Бутове обыкновенных школьных учителей - 127 человек.

Для нас, учителей Южного Бутова, исследующих судьбы коллег, расстрелянных на Бутовском полигоне, важно не упустить ни одного человека, найти всех до единого. Мы обязаны спешить. Ведь дети расстрелянных - это, как правило, люди преклонного возраста, иные - глубокие старики. Многие уже ушли из жизни, так и не узнав правды о судьбе своих близких. Но правда о Бутове нужна не только родственникам или исследователям. Она нужна всем, и особенно молодому поколению, которое будет строить Россию XXI века. Нужно помнить: при тоталитарном режиме каждый может оказаться на месте расстрелянного или даже (не дай-то Бог!) на месте того, кто приговаривает к расстрелу, а то и приводит приговор в исполнение.

Хотелось бы поведать о всех коллегах, пострадавших на Бутовском полигоне. Но в этой статье мы расскажем только о двух судьбах. Оба школьных учителя, о которых пойдет речь, не были знакомы между собой. Их соединила лишь общая трагическая судьба и день казни: оба расстреляны 28 февраля 1938 г. Их останки, очевидно, покоятся где-то рядом в бутов­ских рвах.

Средние общеобразовательные школы

Василий Федорович Наумов родился в г. Благовещенске в 1903 г. Отец его был реме­сленником, имел свое дело. Это позволило дать сыну хорошеее образование. Василий знал языки, свободно владел английским. Еще совсем молодым Василий Федорович встретил свою любовь. Его избранница Нина Ивановна была на год моложе. До революции отец ее являлся совладельцем золотых приисков. Нина Ивановна также родилась в Благовещенске. Она была хороша собой, образованна, знала несколько языков.

Новый город, правление КВЖД. В 1923 г. В. Ф. Наумов в поисках лучшей жизни нелегально пересек границу Маньчжурии и поселился в Харбине. Через год к нему присоединилась Нина Ивановна. В Харбине они по­женились. Василий Федорович продолжил образование: сначала учился в Английском кол­ледже, где обучались дети русских эмигрантов ("белогвардейских", как уточняется в след­ственном деле). По окончании колледжа В. Ф. Наумов поступил в Американский методи­ческий институт. В Харбине в 1925 г. у супругов родилась дочь Виктория. Чтобы содержать семью, в свободное от учебы время Василию Федоровичу приходилось наниматься на любую работу. И все-таки семья бедствовала. Василий Федорович решил вернуться в Россию. Жена его получила документы на выезд. Сам же он в 1927 г., не окончив курса, снова нелегально переходит границу СССР До 1932 г. семья живет в Николаевске-на-Амуре, затем В. Ф. Наумов добирается до Москвы и поселяется с женой у отца - владельца мастерской по изготовле­нию церковных свечей.

Политехнический институт, начало 1910-х гг. Первое время Наумовы жили в Марьиной Роще. В те годы в этом районе Москвы про­живало немало людей, ведущих криминальный образ жизни, и семья Наумовых среди них чувствовала себя неуютно. Но через два года им удалось переехать в другой район Москвы. Они поселились в доме по Скрябинскому проезду. С ра­ботой было непросто. Заменяя других учителей, Ва­силий Федорович преподавал то в одной, то в другой средней школе, несколько раз переходил с места на место, иногда вовсе сидел без работы, являясь "ли­цом без определенных занятий", что в те годы было чревато большими неприятностями - вплоть до арес­та и тюремного заключения. В записной книжке Ва­силия Федоровича, отобранной при обыске, обна­ружены адреса пятидесяти двух предприятий Мос­квы; во многих из них он побывал в поисках места учителя английского языка. Но как бы ни складывались обстоятельства жизни Василия Федоровича, он всегда находил время и силы, чтобы на сон грядущий рассказать своей дочке какую-нибудь добрую сказку. Иногда в семье Наумовых, несмотря на все сложности их тогдашней жизни, устраивались настоящие кон­церты. Василий Федорович прекрасно играл на мандолине, гитаре и скрипке, а его жена, обладавшая красивым меццо-сопрано, пела под аккомпанимент мужа.

Учитель московской школы № 240 В. Ф. Наумов с женой Ниной ИвановнойПоследним местом работы В. Ф. Наумова была московская школа № 240 Дзержинского района, где он преподавал английский язык. Но проработать учителем ему суждено было недолго. 20 сентября 1937 г. вышел специальный приказ НКВД по "харбинцам", т. е. тем, кто какое-то время жил в Харбине или имел некоторое (даже косвенное) отношение к Китай­ской Восточной железной дороге (По приказу НКВД № 00593 от 20.09.1937 г. о репрессиях по отношению к тем, кто имел хоть какое-то отно­шение к рождению, проживанию или связям с Харбином - на Бутовском полигоне расстреляно 615 человек. В это число входят 148 человек, родившихся в Харбине или в населенных пунктах по трассе КВЖД, проживавших там - 29 человек, имевших связь (переписку, родство) с "харбинцами" - 25 человек, членов организаций харбинских меньшевиков и эсеров - 17 человек. Все были обвинены в шпионаже в пользу Японии (подготовлено М. Годяевой. - Ред.)

Московского учителя В. Ф. Наумова арестовали 14 ноября 1937 г. Еще через три дня, 17 но­ября, "взяли", и его жену Нину Ивановну.

В. Ф. Наумов (тюремная фотография). Расстрелян 29.12.1937 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск третий. С. 113) За нелегальный переход государственной границы, "связь с белоэмигрантскими бан­дитами" и "шпионаж в пользу Японии" учитель английского языка Василий Федорович Наумов был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян на Бутовском полигоне. Его жену Нину Ивановну осудили на 8 лет исправительно-трудовых лагерей. После ареста родителей двенадцатилетнюю Викторию отправили в Даниловский детприемник, а оттуда - в Курскую область, в детдом. Впоследствии все по­пытки разыскать ее оказались безуспешными (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. № П-24724)...

Жизнь другого школьного учителя, корейца по на­циональности, русского по духу, Алексея Алексан­дровича Ни, также коротка и также трагична. Он ро­дился в Корее в 1895 г. Ему было лет пять, когда его семья - отец, мать и старший брат - пересекли гра­ницу царской России. Приняв российское гражданст­во, глава семьи стал называть себя русским именем - Александром Филипповичем, жену - Ниной Павлов­ной. Старшего сына родители назвали Тимофеем, младшего - Алексеем.

Л. Л. Ни, учитель московской общеобразовательной школыАлексей Александрович Ни был незаурядным человеком. Им вла­дела неуемная жажда знаний. Он учился почти всю свою не слишком-то долгую жизнь. В детстве он окончил церковно-приходскую школу, затем двухклассное училище при Министерстве народного просве­щения в селе Нижняя Янчиха Приморского края. После этого А. А. Ни проучился два курса в Омской учительской семинарии, затем перешел в Омский учительский институт и окончил его в 1916 г.

В том же году Алексей Александрович был мобилизован в цар­скую армию. Его направили в Москву на курсы при Александровском военном училище, которые он окончил в чине прапорщика, после чего был зачислен в 20-й Западно-Сибирский полк. Он служил у Колчака: на станции Эхо Китайской Восточной железной дороги, уже в чине поручика, он вместе с другими офицерами обучал корейцев военному делу.

В 1917 г. корейцы, проживавшие в Дальневосточном крае, созвали в Никольске-Уссурийском 1-й Всекорейский съезд, на котором был избран Национальный комитет. Главным лозунгом съезда стало объединение всех корейцев, проживавших на Рус­ской земле, и их национальное самоопределение.

После возвращения с фронта в 1918 г. А. А. Ни занялся активной общественной работой. Несмотря на свою молодость, он проявил себя как государственный деятель, заботящийся о нуждах и благополучии соотечественников, оказавшихся на территории России. При этом, являясь прирожденным педагогом, он не порывал со своей основной профессией. А. А. Ни был избран делегатом от корейской молодежи на 2-й Всекорейский съезд. Он выступил на съезде с предложением организовать Корейскую учительскую семинарию - с тем чтобы в национальных корейских школах преподавание велось на родном языке. Предложение было принято. Национальный комитет поручил А. А. Ни организовать и возглавить семинарию, что он и осуществил. Будучи заведующим семинарией, он одновременно был еще директором и учителем в одной из среднеобразовательных школ г. Никольска-Уссурийского.

А. А. Ни с дочкой Лидой Вскоре после возвращения с фронта А. А. Ни женился на дочери бывшего губернатора Западно-Сибирского края Петра Семеновича Цоя - Любе. У них родилась дочь Лида, а в 1923 г. в Нижней Янчихе Поседского района Хабаровского края - сын Юрий (он живет сейчас в г. Екатеринбурге). Кажется, все было хорошо: молодая жена, дети, интересная и нужная работа. Но... В 1923 г. А. А. Ни отправляется для продолжения образова­ния в Москву, поступает там на Высшие научно-педагогические курсы и оканчивает их в 1925 г. В Москве в 1927 г. Алексей Александрович знакомится с русской девушкой Александрой Павловной Петушковой. Молодые люди поселяются вместе. Александра Павловна учится в Сельскохозяйственной акаде­мии им. Тимирязева. Алексей Александрович к этому времени заканчивает второй институт. С 1924 по 1931 г. он работает учителем в московских школах, сначала в школе № 1, затем в школе № 53, становится завучем в ФЗУ при объединении "Москвошвей".

Доход преподавателя всегда был невысоким; Алексей Але­ксандрович совмещал работу учителя с работой главного инже­нера по организации подсобных хозяйств на Балакиревской пуговичной фабрике. В 1927 г. он подал заявление в партию и стал кандидатом в члены ВКП(б). Однако в 1929 г. его чуть было не исключили из кандидатов "за сокрытие службы у белых", а также в связи "с заявлением группы корейской молодежи, в котором А. А. Ни обвинялся в антисоветской агитации" во время пребывания в Никольске-Уссурийском (т. е. до 1923 г.). В постановлении комиссии "по чистке и проверке членов и кандидатов в члены ВКП(б)" от 6 октября 1929 г. говорилось: "За добровольную службу у белых (у генерала Хорвата) и участие в походе против красных корейских партизан - исключить из рядов ВКП(б)"*. Все же дело было как-то улажено, исключение заменено строгим выговором.

Главный инженер фабрики им. Балакирева, проверка продукцииС 1931 г. и вплоть до ареста А. А. Ни работал в московской школе № 525, преподавал химию и математику. Будучи завучем в районном ФЗУ и школьным учителем, А. А. Ни поступает в третье высшее учебное заведение - Механико-машиностроительный институт им. Баумана и в 1932 - 1935 гг. учится на заочном отделении. Все же Бауманский институт он не смог окончить из-за нехватки времени.

В 1932 г. у Александры Павловны и Алексея Александровича родился сын. Велика в то время была преданность делу ленинизма. Сына назвали в честь Ленина - Эльвэ (по первым буквам "Л" и "В": Ленин Владимир). В 1937 г. родился второй ребенок - сын Вадим.

Приезжали в Москву навестить отца и дети от первого брака. В новой семье А. А. Ни радушно приняли его дочь Лидию. Успел повидаться с отцом и подросший 14-летний Юрий. Встреча отца с сыном произошла 18 августа 1937 г. Отец возил Юру на свою фабрику, на праздник авиации в Тушине, вместе они ходили по магазинам, покупали одежду для Юры, подарки для сестры. Но вот наступил день расставания. Отец, провожая сына, сказал на прощанье: "Ты большой теперь, береги маму, сестренку. Учись. Глядишь, на следующий год опять приедешь. До свиданья, сынок".

Свидание состоялось. Но только не на следующий год, а спустя 64 года.

Инструктаж комсостава по допризывной работе среди рабочих фабрики А тогда... В 1937 г., полный сил и надежд на будущее, 42-летний А. А. Ни продолжал трудиться, не щадя себя, как и большинство советских людей того времени. Но была на сердце у Алексея Александровича одна тайная забота. Он получил письмо от брата Тимофея. Письмо было отправлено в 1935 г., а получено А. А. Ни чуть ли не полтора года спустя. Брат писал из тюрьмы корейского города Дайдена, что в 1929 г. он был переброшен в Японию для нелегальной работы, а в 1931 г. арестован японской жандармерией на территории Северной Маньчжурии и приговорен к тюремному заключению.

Прошла осень 1937 г. Приближался новый, 1938 год. Каким он будет? Что ждет каждого в наступающем году?..

В начале года Алексей Алек­сандрович поделился с кем-то на фабрике о письме, полученном от брата Тимофея и его судьбе. Нашлись-таки люди, которые тут же донесли на своего глав­ного инженера. Сразу же при­помнили и то, что А. А. Ни ког­да-то служил у Колчака, вспом­нили и про "заявление от корей­ской молодежи" (которого, кста­ти, никто никогда и в глаза не видел). Имена двух доносчиков-швейников, мужчины и женщи­ны, имеются в следственном де­ле А. А. Ни. Конечно, донос сослуживцев о полученном письме, написанном на корейском языке, был только предлогом для ареста. В это время в стране во всей своей ужасающей жестокости разворачивалась широкомасштабная "операция по националам". За лицами иностранного происхождения шла настоящая охота. Имена их выискивались по спискам сотрудников госучреждений, по домоуправлениям.

Учитель А. А. Ни на уроке химии в московской школе № 525. 1937 г.Ночью 1 февраля 1938 г. к дому 15/17 по улице Малая Семеновская подъехал "черный ворон". Алексей Александрович собрался быстро, вещи брать не стал, ведь это какая-то ошибка. Жене сказал: "Не волнуйся, я скоро вернусь". Но он не вернулся.

Для семьи Ни началось тяжелое время. Александра Павловна разрывалась между деть­ми, работой и Бутырской тюрьмой. На очередной запрос в органы НКВД Александре Пав­ловне ответили, что ее муж, Ни А. А., осужден на "10 лет без права переписки". Так, в ожи­дании окончания срока прошло десять лет, пятнадцать. Но все-таки еще теплилась надежда. А в 1953 г. семья Ни получила свидетельство о смерти, в котором было сказано, что Ни Алексей Александрович умер в тюрьме в 1942 г. от острого воспаления почек. Заверено печатью и подписями должностных лиц. Конечно, это была "заверенная" ложь.

Преподаватели и ученики 9-го класса школы. В центре — педагог и классный руководитель А. А. Ни. 1936/1937 учебный год Еще 20 февраля 1938 г. Ко­миссией НКВД и Прокуратурой СССР по обвинению в разведы­вательной работе в пользу Япо­нии Ни Алексею Александрови­чу была назначена высшая мера наказания - расстрел. Приговор был приведен в испол­нение 28 февраля 1938 г., останки сброшены в бутовский ров. След­ственное дело А. А. Ни проведено с грубейшими нарушениями, ко­торые обычны для делопроиз­водства тех лет и уже перестали удивлять. Заявление "корейской молодежи", обвинявшей А. А. Ни в антисоветской агитации в начале 20-х гг., к делу не приобщено, авторы его не опрошены, не наз­ваны даже их имена (да было ли оно?). Обвинительное заключение утверждено через два с половиной месяца после приведения приговора в исполнение. Зато в деле подшито письмо из тюрьмы брата Алексея Александровича - Тимофея Алек­сандровича Ни, послужившее един­ственным вещественным доказательством для обвинения. Тут же перевод с корейского:

Письмо брата А. А. Ни — Т. А. Ни из Маньчжурии на корейском языке. Находится в следственном деле в качестве вещдока "...Что касается меня, - пишет брату Тимофей Александрович, - то у меня новости очень мрачные. 25 ноября 1931 г., будучи в Маньчжурии, я был арестован за связь с коммунис­тической партией Китая. 20 декабря 1933 г. закончен судебный процесс по этому делу, и меня осудили на 7 лет одиночного заключения. Срок моего заключения кончится 29 июня 1938 г. Чувствую себя хорошо и прошу не беспокоиться о моем здоровье. Дорогой брат, у меня есть к тебе просьба. Пришли мне в Корею следующие книги... 28 августа 1935 г. " (ГА РФ. Оп. 1. Д. П-23434. Л. 78-79.)

В декабре 2001 г. почти 80-летний Юрий Алексеевич Ни приехал в Москву по пригла­шению своих сводных братьев Эльвэ Алексеевича и Вадима Алексеевича. Их встреча со­стоялась на Бутовском полигоне возле мемориальной доски, установленной корейским Об­ществом "1 Марта"; оно увековечило имя их отца - школьного учителя Алексея Алек­сандровича Ни, безвинно расстрелянного и захороненного на Бутовском полигоне. 

А. А. Ни (тюремная фотография). Расстрелян 28.02.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск третий. С. 118)

По материалам Г. Бербасовой, В. Корнеевой, И. Федоровой — учителей московской школы № 1906

Национальные школы

Помимо обычных общеобразовательных школ в систему народного образования Москвы в 1920-1930-х гг. входили многочисленные национальные школы, частично оставшиеся от царской власти в наследство, частично организованные вновь.

Вопрос о национальных школах как части гораздо более широкого и важного для бывшей Российской империи национального вопроса, с установления советской власти вызывал оживленные дискуссии.

Немецкая школа № 1 в Москве. В 1928—1932 гг. располагалась на 1-й Мещанской ул., д. 18, в старинном московском особняке В 1920-е гг. в Москве существовало несколько еврейских и латышских школ, армянская, польская школы, дошкольный дом для корейцев и ассирийцев, татарский учебный комбинат. В марте 1924 г. начала работать немецкая школа 1-й ступени, преобразованная в 1932 г. в школу-десятилетку и получившая имя К. Либкнехта. Преподавание в ней велось на немецком языке, а часть учителей специально приглашали из Германии. Тогда же в 1932 г. появилась английская школа.

В Москве в 1937 г. насчитывалось 11 национальных школ: 5 татарских (средняя, 2 не­полные средние, 2 начальные), немецкая средняя, а также неполные средние - польская, еврейская, мордовская, латышская и английская. Кроме того, функционировало 9 асси­рийских, цыганских и татарских классов в обычных школах. Всего количество уча­щихся в национальных школах и классах Москвы составляло 2987 человек. Но боль­шинство детей, принадлежавших к так называемым национальным меньшинст­вам, учились в русских школах. Например, школьников татар в национальных шко­лах 1518, а в русских - 5238, латышей со­ответственно - 134 и 1614, поляков - 90 и 3068, евреев - 90 и 32359, немцев - 771 и 1715. Исключением являлись англичане и американцы: из них 140 учились в своей национальной школе и только 97 - в рус­ских. Кроме упомянутых школ в Москве имелись еще школы, классы и интернаты для испанских детей (Образование в Москве. История и современность. М.,2000. Гл. VI. "Единая. Трудовая. Политехническая". С. 149-150.). 1938 г. стал концом для национальных школ в Москве и во всей стране.

1 декабря 1937 г. было принято решение Оргбюро ЦК ВКП(б) о закрытии школ на­циональных меньшинств. Его суть сводилась к следующему: " ...Признать вредным су­ществование особых национальных школ на территории соответствующих республик. Предложить наркомпросам национальных республик реорганизовать указанные школы в советские школы обычного типа" (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1178. Л. 109. (См. "Бутовский полигон". Вып. 7, вклейка.) Решение Оргбюро было одобрено руководством страны 17 декабря. На оригинале документа стоят подписи Сталина, Кагановича, Молотова, Ворошилова, Калинина, Андреева и Микояна. Только на территории РСФСР это решение поставило точку в существовании 4598 национальных школ, в которых обучалось более 400 тыс. ребят.

Ученики школы на уборке территории возле своего жилого дома. Ананьевский пер., д. 5 (фотография бывшего ученика школы Ф. Кайперта) 24 января 1938 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) разработало механизм реализации декабрьского решения. Его воплощение в жизнь возлагалось на республиканские комитеты партии, которым объявлялось, что национальные школы были делом рук "враждебных элементов" и являлись "очагами буржуазно-националистического антисоветского влияния на детей" (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 837. Л. 100.). Так, буквально росчерком пера была перечеркнута национальная политика раннего боль­шевизма, обещавшая каждой нации и народности обеспечить оптимальные условия для со­хранения ее самобытности...

Примером политики того времени в области национального образования может служить разгром московской немецкой школы № 1 им. Карла Либкнехта. Среди жертв Бутовского полигона - девять человек, работавших педагогами в этом учебном заведении. Кроме того, в Бутове были расстреляны пятеро бывших учеников не­мецкой школы им. К. Либкнехта и двенадцать родителей учащихся.

Учителей и воспитателей немецкой школы отличали левые убеждения, приведшие их в ряды компартий своих стран или примыкавших к ним организаций. Выбор Со­ветского Союза как страны эмиграции представлялся для них совершенно естественным. Они верили в идеалы большевистской революции и в социальный экспери­мент, разворачивавшийся в нашей стране, связывали с его успехом собственные надежды и жизненные перс­пективы.

За пианино — бывший ученик немецкой школы Генрих Гебель (из российских немцев). Студент Гнесинского музыкального техникума, органист в немецкой кирхе, 1930-е гг Рабочий из Тюрингии Рудольф Зенглауб, ставший в школе им. К. Либкнехта учителем по труду, а позже, в детском доме № 6 для детей австрийских шутцбундовцев работавший воспитателем, так мотивировал свою просьбу о предоставлении ему политического убежища: "Мне пришлось на собственной спине познакомиться с полицейскими дубинками, я прошел через все ужасы безработицы, меня арестовывали за участие в подготовке рабочих демонстраций, и я на­стоятельно прошу предоставить мне возможность приезда в СССР" (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-57756). В немецкой школе он познакомился со своей будущей женой, старшей пионервожатой Кирой Ермаковой, которая вместе с ним перешла работать воспитателем в открывшийся в октябре 1934 г. детский дом № 6. Через несколько лет семья оказалась выброшенной из жизни и в той, и в другой стране. Приказом министра внутренних дел Германии Рудольф Зенглауб, а вскоре его жена Кира Ермакова и их полуторагодовалая дочь Изабелла были лишены гражданства. Рудольф Зенглауб был арестован органами НКВД. По обвинению в участии в немецкой молодежной фашистской организации "Гитлерюгенд" он был расстрелян в Бутове 29 мая 1938 г.

Ученики школы им. К. Либкнехта. Слева — Элле Блумберг; ее отец, А. А. Блумберг, расстрелян и захоронен в Бутове 28.05.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск первый. С. 65). Справа — Гарри Шмидт, по обвинению в участии в организации "Гитлерюгенд"в 1940 г. был арестован и осужден на 8 лет ИТЛ, освобожден досрочно, прошел всю войну, был разведчиком Физик Бронек Ротцайг (Ротцейг) и его жена Эрика не являлись членами КПГ, но сим­патизировали коммунистам. На их квартире проходили подпольные собрания профсоюз­ной организации компартии Германии. Еврейская национальность делала их пребывание в "третьем рейхе" вдвойне опасным. После нескольких обысков Бронек покинул Германию, за ним отправилась Эрика с трехлетним ребенком на руках. В Москве супруги стали учителями немецкой школы им. К. Либкнехта, их семья получила комнату в учительской квартире в доме № 11 на 12-й Сокольнической улице. Эти два человека запомнились детям не только как великолепные педагоги, но и как высоко одаренные личности: Бронек прекрасно играл на скрипке, а Эрика на фортепиано, в их маленькой комнате любили собираться коллеги, там всегда звучала музыка и шли интересные беседы.

Бронек был арестован 1 февраля 1938 г., а 16 июня расстрелян (См. "Бутовский полигон". Вып. 2. С. 240.). Эрику увезли на Лубянку 20 февраля, восьмилетнего сына Александра отдали в детский дом, ему сменили фамилию. После долгих лет лагерей и ссылок мать разыскала сына, но это был уже чужой человек. Доживать жизнь Эрика Ротцайг в конце 50-х гг. вернулась в ГДР.

Школа им. К. Либкнехта долгие годы ютилась в различных помещениях, но в 1935 г. для нее было выстроено специальное здание на Кропоткинской улице, дом 12 (ныне дом 12/2, строение 8). 

Большинство учителей-эмигрантов немецкой школы имели высокий академический статус, являясь выпускниками знаменитых европейских университетов, а старшее поколение - еще и солидный педагогический опыт. Образовательный уровень педагогического кол­лектива московской немецкой школы был выше любой из национальных школ Москвы. За все время существования этой школы в ней проработало 67 иностранных педагогов, из них репрессировано в Советском Союзе 40 человек.

В середине 20-х гг. в советской педагогике искали новые формы обучения, отказывались от опыта царской школы. Предмета "история" не было вовсе до 1934 г., его заменяло об­ществоведение; исторические факты использовались как доказательства социального пе­реустройства мира. Были ликвидированы все "атрибуты" старой школы: экзамены, уроки, система отметок, задания на дом, школьная форма. Управление школой передавалось в ру­ки школьного коллектива, от учеников и учителей - и до сторожа. Отменили даже само сло­во "учитель", учитель теперь стал называться "шкрабом", т. е. школьным работником. Но учителя немецкой школы заботились не столько об "идейности" преподавания, сколько о серьезном обучении детей. 

Надо сказать, что отдел МОНО почти с самого начала весьма критически относился к немецкой школе, находя недостаточной общественно-политическую работу, проводимую в стенах школы. За годы ее недолгого существования не раз менялись директора, увольнялись учителя, в 1931 - 1932 гг. целыми классами исключались учащиеся.

Тем не менее школа жила напряженной внутренней жизнью. Рядом с детьми находились учителя, отдававшие им всю душу, преданные своей работе. 

Легендарной личностью в немецкой школе им. К. Либкнехта был учитель физкультуры Курт Бертрам. Он происходил из многодетной рабочей семьи, получил специальность огран­щика стекла, вступил в 23-летнем возрасте в КПГ, был членом спортивного общества не­мецких рабочих "Фихте". В начале 30-х гг. он потерял работу в Германии и в апреле 1931 г. решился на эмиграцию в СССР. В сентябре 1932 г. он начал работать в немецкой школе им. К. Либкнехта. С приходом молодого физкультурника вся школа пережила период бурного увлечения спортом. Курт Бертрам очень серьезно относился к своему предмету и сумел привить любовь к спорту большинству своих питомцев. Бертрам оборудовал великолепный спортивный зал в школе - вход туда разрешался только в спортивной одежде. В подвале школы был устроен тир, и многие ученики вскоре стали обладателями значка "Вороши­ловский стрелок". Каждый школьник считал делом чести быть членом Осовиахима, сдать нормы ГТО. При Курте Бертраме в школе стали популярными подвижные игры на пе­ременах. Зимой ученики вместе с учителем совершали многокилометровые походы на лыжах по Подмосковью. Благодаря усилиям своего руководителя школьники даже ходили на занятия в бассейн, что было по тем временам большой редкостью. Только одно новшество немецкого учителя не прижилось в школе, более того, вызвало негодование среди родителей и самих детей - это требование Курта, по его примеру, купаться нагишом в летнем пи­онерском лагере; такое движение - "Свободная культура тела" - было популярно в то время в Германии.

В немецкой школе Курт Бертрам проявил себя еще как создатель и руководитель популярного среди учеников необычного оркестра, состоящего из флейт и барабанов. (Подобные оркестры в Москве организовывались немецкими рабочими на некоторых заводах.) В середине 30-х гг. оркестранты проходили во время праздничных демонстраций по Красной площади. Колонну школы им. К. Либкнехта возглавлял тамбур-мажор Курт Бер­трам. 

В сентябре 1935 г. Курт оставил школу, так как в новом здании не было предусмотрено помещение для занятий спортом. Он поступил в Институт физкультуры и одновременно устроился слесарем на станкостроительный завод им. С. Орджоникидзе. Вскоре он женился и в марте 1936 г. принял советское гражданство.

Все рухнуло в день ареста 2 марта 1938 г.

Учитель физкультуры Курт Бертрам со своими учениками на прогулке в Подмосковье, 1935 г.Бертрама, как и его двух бывших коллег по немецкой школе, Курта Арендта и Рудольфа Зенглауба, обвинили в участии в "контррево­люционной фашистской шпионской организа­ции "Гитлерюгенд". Курт Бертрам был расстре­лян на Бутовском полигоне 28 мая 1938 г. А в октябре того же года родился его сын.

Память о своем школьном учителе физ­культуры бывшие ученики школы им. К. Либ­кнехта сохранили на всю жизнь (См. О. Дель, Н. Мусиенко. "Гитлерюгенд" и другие фальсификации НКВД // "Бутовский полигон". Вып. 3. С. 33-38).

Уроженец Австрии Лео Энгель окончил в 1929 г. Венский университет по специальности "физика" и "химия", затем занимался в Берлине научной работой, защитил диссертацию. Но из-за еврейского происхождения вынужден был летом 1933 г. покинуть фашистскую Гер­манию, использовав для этого туристическую визу, и остался в Москве. В 1935 г. Энгель преподавал физику в немецкой школе им. К. Либкнехта. Его арестовали 15 марта 1938 г. и расстреляли 29 мая 1938 г. (См. "Бутовский полигон". Вып. 2. С. 285.)

Н. Мусиенко. Из истории немецкой школы им. К. Либкнехта, 1924 — 1928 гг. // Школа нашей мечты. М.. 1996; В. Штраус. О бутовских латышах // "Бутовский полигон". Вып. 3. С. 21 —22. Вальтер Масман был дипломированным учителем рисования и физкультуры. Будучи коммунистом, также вынужден был бежать из Германии. В СССР он работал театральным художником, книжным иллюстратором, в 1932 - 1934 гг. был учителем рисования в немецкой школе. Однажды он дал детям задание сделать зарисовки с натуры, взять сценки из жизни, например, нарисовать стоящих в очереди людей. По воспоминаниям бывших учеников, их учитель получил выговор за "идеологически вредное влияние на детей". Руководством было сочтено, что подобные рисунки дискредитируют социалистическую действительность.

Учитель рисования был арестован и 28 мая 1938 г. расстрелян в Бутове.

После закрытия национальных школ многие педагоги оказались буквально на улице. Трудно было среди учебного года, да еще с таким клеймом, устроиться по специальности, поэтому не представляется возможным определить среди арестованных после января 1938 г. бывших учителей национальных школ: ведь они устраивались теперь на любую работу. Яс­ность есть только в отношении немцев и латышей, поскольку по этим школам велись ис­следования (Н. Мусиенко. Из истории немецкой школы им. К. Либкнехта, 1924 — 1928 гг. // Школа нашей мечты. М.. 1996; В. Штраус. О бутовских латышах // "Бутовский полигон". Вып. 3. С. 21 —22.).

Н. Мусиенко, историк, педагог

Преподаватели Института востоковедения

В списке преподавателей, расстрелянных и захороненных на Бутовском полигоне, - семь японцев, прибывших в СССР из Америки и имевших статус политических эмигрантов. Это были люди простые, в основном крестьяне. Как и в качестве кого попали они в Америку, понять трудно. По версии следствия, они были завербованы японской полицией - с тем чтобы через США в качестве шпионов проникнуть в СССР.

Следственные дела японских эмигрантов похожи одно на другое как две капли воды; можно подумать, что их писали под копирку. Следователи не потрудились внести хоть какое-то разнообразие в формулировки обвинения и даже в биографии подследственных. В Америке в 1928 г. они вступили в компартию. Были судимы за это, отсидели различные (небольшие) сроки в заключении и в 1933 г. высланы из США. Они выехали в СССР через МОПР По приезде в Советский Союз все они посетили сотрудников Коминтерна Окана и Танаки. Японским эмигрантам было сказано, что если они хотят проживать в СССР и "проводить работу по заданию Коминтерна", то "в целях маскировки" они должны сменить японские фамилии на корейские. Так, Фкунаса стал Еном, Миягусику - Паком, Матанаси - Цоем и т. д.

 С. А. Цой (Матанаси) в 1934 г. С. А. Цой (тюремная фотография). Расстрелян 29.05.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск четвертый. С. 248)
 Б. А. Ен (Фкунас). Расстрелян 29.05.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск пятый. С. 89, 143
 А. А. Ли (Ямосе-Дзу)  Расстреляны 29.05.1938 г. (См. "Бутовский полигон". Выпуск пятый. С. 89, 143)

Японские эмигранты с корейскими фамилиями - Ким, Ли, Цой, Шен, Юк и упомянутые выше Ен и Пак - поселились в Алексеевском студенческом городке. Со временем не­которые женились на русских девушках. Семеро японцев поступили в Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ) и одновременно стали преподавателями-прак­тиками японского языка в Институте востоковедения им. Нариманова (таких педагогов называли там "разговорниками") (Всего на Бутовском полигоне захоронено девять японцев. Кроме перечисленных семи педагогов — это еще двое: Судо-Масао, пожарник, и Ямосаки Киоси, электрик, работавший на московской фабрике. Оба они попали в СССР задолго до 1937 г. Еще один японец, Мосами Морито, взявший корейское имя Тан-хо и приехавший вместе со всеми из Америки, перед арестом работал наборщиком в типографии; был он очень болен и умер от туберкулеза в Московской областной тюремной больнице 03.01.1939 г. (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Дела П-24189, П-71503; Книга Памяти "Бутовский полигон". Вып. 4. С. 213; Вып. 5. С. 270. Д. 33569). Их преподавательская деятельность продолжалась до марта 1938 г. Все они были арестованы в один день, вернее, в ночь с 22 на 23 марта, их комна­ты в общежитии опечатаны; вещи, в том числе старые, видавшие виды шкафы, кровати, посуда, постельное белье, одежда - сданы на хранение комендантам домов, а после отпра­влены в Госфонд.

Преподаватели были обвинены в шпионаже в пользу Японии. Из дела в дело переходит одна и та же фраза: "Всячески маскируется, скрывает свою национальность и выдает себя за корейца". Свидетелями подчас выступают бывшие студенты. Например, Г А. Соколов со­общил о своем учителе: "Объяснял написание иероглифов "Япония" и "Россия" и рассказал при этом антисоветский анекдот". А со слов студента А. И. Бондарева записано следующее: "На одном из занятий по японскому языку в декабре месяце 1937 г. Пак принес на занятия заграничные носки и перчатки, и с помощью их и надетого на нем костюма и рубахи с гал­стуком стал демонстрировать, как хорошо и дешево они производятся за границей".

Эти и другие подобные глупости легли в основу самого настоящего обвинительного заклю­чения. Комиссия в составе наркома внутренних дел и Прокурора СССР приговорила японских эмигрантов к высшей мере наказания. Шестеро были расстреляны в один день - 29 мая 1938 г., седьмой - Петр Иванович Пак (Миягусику) - был казнен 2 октября 1938 г. (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Дела на расстрелянных: Б. А. Ен (24945); С. Б. Шенд (24980), Н. П. Юк (24989), Г С. Ким (24953), А. А. Ли (24962), С. А. Цой (24971) и П. И. Пак (26371).

Подготовлено Л. Головковой и К. Любимовой


 
« Пред.   След. »